Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 74)

М-да. Всё-таки паранойя, она такая.

— Но вы правильно поступили, — листок Николя положил на подоконник. — Лучше уж ошибиться, чем…

Он не стал договаривать.

А оно и не надо. И без слов понятно, что если у вас паранойя, то это ещё не значит, что за вами не следят.

— Однако, раз уж я тут, позвольте, я вас осмотрю…

И вот не откажешь. Но мне не жалко. Пусть смотрит. Да и Татьяне оно спокойней.

— А что с Эразмом Иннокентьевичем? У него и вправду нервный срыв?

— Не совсем. Он, конечно, испытал сильные эмоции, но не настолько, чтобы они повредили здоровью. Скорее уж Алексей Михайлович проявил живейший интерес и к опытам, и к машине. И предложил задержать пациента, пока он определит, где Эразм Иннокентьевич продолжит работу. Если всё так, как он говорит…

Николя умудрялся рассказывать и крутить меня, ощупывать, заглядывать в глаза и уши.

— То его открытие многое изменит. Это тоже революция. Тихая. И хотелось бы, чтобы таковой осталась…

— Понял.

Не дурак.

— Вот и отлично. Что ж, Савелий, вынужден признать, что вы совершенно здоровы. Но ваша сестра настоятельно просила никуда не уходить до её возвращения. А потому предлагаю вам навестить вашего приятеля Шувалова и с ним наведаться в столовую. Сегодня, помнится, борщ обещали.

Борщ? Борщ — это аргумент.

У дверей я оглянулся. Листок лежал на кровати. Нет… как-то неспокойно мне, что ли. А главное, и понять, в чём дело, не могу.

— Тьма, — я осторожно коснулся тени. — Пригляди, а?

А то мало ли что.

Ничего.

Лист лежал. Тьма окружила его кольцом, то ли охраняя, то ли чтобы приглядывать было удобней. Её поверхность подрагивала, но и только. Разве что запах лилий сделался ярче. А это неправильно.

— Дим? — раз Шувалов пришёл с нами, я решил и его припрячь. — Глянешь? Только чур руками не трогать. Не нравится мне он.

— Чем?

— Мне от него лилиями воняет. А мне лилиями воняет, когда или кто-то умер, или собирается. Николя сказал, что яда нет. И вообще ничего такого не почувствовал.

— Ясно. Зевс?

Зверюга, протиснувшаяся в палату бочком, уставилась на хозяина, потом на Тьму, и заворчала. Тьму я потянул к себе, хотя ей это не понравилось.

Умертвие подошло к листку и ткнулось носом. Вдохнуло. Вот у него дышать-то нечем, а оно всё одно! Рёбра растянулись, пасть приоткрылась. И я прямо слышу, как воздух в лёгкие несуществующие входит и из них же выходит.

— Ага, — сказал Шувалов. — Понятно.

— Что понятно?

— Интересная штуковина, — он присел рядом и провёл ладонью над листочком. — Что ты знаешь о проклятьях?

— Ну… — я поглядел на Метельку. — Знаю, что они есть.

— Ага, — подтвердил Метелька. — Мне бабка рассказывала. В соседней деревне ведьма одна жила. Такая прям страсть. Совсем людям житья не давала. Бывало выйдет, станет у забора и глядит. Пройдёшь мимо и всё, проклятый.

— Ерунда какая, — Шувалов наклонился ближе к листочку. — Так не бывает, чтобы взглядом проклинать.

— Бывает! Бабкина мамка про неё сказывала. Что, мол, ежели она фигу в спину скрутит, то к вечеру чирьями весь покроешься. А коль в след сплюнет, то волосья полезут. Люди терпели, терпели, а потом собрались и погнали из села. Хотели камнями бить, но батюшка не позволил.

— М-да, — Шувалов только и сумел сказать.

— Дим, кстати, а ты отцу про книгу…

— Сказал. Точнее передал через Германа. Тот утром заглядывал. Отец пока в Лавре, а как вернется, так поиски и начнёт. Обряд должен проводить глава рода. И в старом поместье. Я тоже уеду, точнее уже почти. Герман сейчас закончит разговор и придёт… чем больше нас, тем сильнее будет связь.

Димка опять потрогал череп, висевший на нитке.

— Это хорошо? — уточнил я.

— Наверное. Но да, если книга в этом мире, мы её найдём. А листок проклят.

Вот тебе и здравствуйте.

— Где ты его взял? — уточнил Шувалов.

— В книге лежал. А разве можно проклясть бумагу?

— Проклясть можно что угодно. Другое дело, что всё зависит от того, какое это проклятье и как долго оно должно держаться. Скажем, для смертельных бумага не годится. Здесь нужна кость и не любая ещё подойдёт. Или камень, но тоже не любой. На короткий срок хватит кожи в особой обработке.

Значит, не смертельное.

Странно.

Зачем директору или Георгию Константиновичу проклинать не самого умного ученика? Тем паче не смертельно. Ладно бы они догадывались, что я того и гляди нарушу их коварные планы по захвату мира… или не их? Сомневаюсь, что Профессор этот вовсе о моём существовании знает. Да и, будь у них приказ меня убрать, то почему бы не дождаться возвращения в школу? Зачем проклинать там, где кругом целители? Тем паче если Шувалов говорит, что проклятье не смертельное.

— А какое оно? — уточнил я.

— Не знаю… да и… погоди, — Димка осторожно, придерживая листок за края, поднял его и выдохнул что-то, увиденное мной этаким клубком мошкары. Та заплясала над белой поверхностью и тотчас осела на неё, облепив лист.

— Жуть какая… — Метелька вытянул шею.

Мошкара прилипала, вырисовывая странные знаки.

— Да, — на лице Шувалова появилось выражение крайне довольное. — Теперь я могу с уверенностью сказать, что это наша книга… это не проклятье. Точнее не совсем. Это лишь часть его. На самом деле чирья или там облысение — это не проклятья, это ерунда. Никто не станет тратить силы на такую мелочь. Любое проклятье представляет собой конструкцию весьма точную и сложную, которая должна лечь на предмет без внешних проявлений. Если артефактор может позволить себе дорожки прокладывать, использовать свойства металлов и камней, то для проклятий важна скрытость. Поэтому мастер использует структуру материала. И да, на камни драгоценные проклятья хорошо ложатся. Там отличный резерв. А резерв — это основная проблема. Конструкт даже в неактивной форме должен как-то поддерживаться. Переход же в активную связан с выбросом энергии.

Слушаю и понимаю, что я всё ещё неуч. И неуч конкретный такой.

— Далее не любой материал способен вместить в себя тёмную энергию. На этом листе через пару часов появятся желтые пятна. К вечеру он побуреет, а к утру от него горсточка тлена останется. При том, что силы в нём капля. Проклятые вещи, если речь не о драгоценностях, долго не живут. Их задача — доставить проклятье до конечного носителя. Хотя да, используют… и сапоги проклинали, и дамские перчатки, и нижнее бельё, и многое иное. Но драгоценности чаще всего. В драгоценном камне проклятье, если работал действительно мастер, может жить столетиями. Причём часто оно дремлет. Скажем, если настроено на определенные условия…

— Это как?

Действительно ж интересно.

— Допустим, днём брать и носить безопасно, а вот если примерить ночью, то всё… узкое временное окно для срабатывания. Или, допустим, нельзя использовать силу. Или силу огня там, земли или воды. Тогда для всех других дарников вещь будет обычной.

— А кому-то не повезёт.

Например, мне.

Хотя… нет, это уже мания.

— Но смысл проклинать меня, если… ну, не смертельно.

— Погоди, — Шувалов наклонился и понюхал лист, потом сунул под морду Зевсу и разочарованно произнёс. — Развеялось… но ты не прав, что не смертельно.

— Ты ж сказал!

Чтоб, я запутался. И по выражению лица Метельки вижу, что не только я.

— Само по себе это проклятье не смертельно, — Шувалов кивнул, соглашаясь, что такое говорил. — Но я же упомянул, что это лишь часть его. Даже не столько проклятье, сколько метка. И предназначена она, чтобы притянуть вторую часть, а возможно и третья есть, и даже четвертая. Существуют проклятья, которое состоят из дюжины частей. Каждая отдельно взятая достаточно мала. И потому может быть нанесена на материалы, совершенно непригодные на первый взгляд.

— Например на бумагу? — предположил Метелька.

Шувалов кивнул.