Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 73)
— Теория. Опасная теория, — Георгий Константинович заложил руки за спину. — А каковы последствия этого… развития? Да, может, дар усилится, но какой ценой? А если срыв? Или дестабилизация? Или и вовсе… хватает всякого. Вам ли не знать, насколько могут быть опасны подобные опыты. Тем паче речь идёт о детях!
— Вы чересчур осторожны, — директор произнёс это с явным недовольством.
И Георгий Константинович отвернулся, явно сдерживаясь, чтобы не ответить. Он готов был сказать, что-то резкое, злое, но сдержался.
— В любом случае, — Евгений Васильевич произнёс это жёстче, — дальнейший разговор напрочь беспредметен. До опытов на детях дело не дошло. И не дойдёт. Машина уничтожена, Эразм Иннокентьевич заболел…
Он поморщился.
— До чего не вовремя…
И продолжил:
— А нам предстоит заседание Попечительского совета. И что-то с флигелем решить, с жандармами… вот до чего же не вовремя всё. До чего же… к слову, Георгий Константинович, помнится, вы говорили о необходимости ремонта в некоторых классах. Не получится его присовокупить…
Дальше я слушать не стал.
Глава 31
Глава 31
В корзине помимо куличей и пряников, которые Метелька выложил на стол, нашлись и книги.
— «Учебная книга русской словесности»[2], — прочитал он бодро. И вытащил вторую. — Ага, а тут «Русская хрестоматия». Ты что читать будешь?
— Я? Ничего не буду, — я сел в кровати и потянулся. — А где все?
— Ну… Орлов с Демидовым домой поехали. К Демидовым. Меня звали, но я лучше с тобой, а то чуть уеду, а ты куда-то да вляпаешься.
Книжки Метелька тоже на стол выложил, потеснив куличи.
— Извини, я не нарочно.
— Понимаю. Просто… ну как-то так, — он пожал плечами. — О, тетрадки. И учебник…
Заботливое у нас начальство.
— По арифметике. Слушай, так чего они хотели? А то я так и не понял.
— Задницу свою прикрыть, — сказал я, широко зевнув. — Взрыв в школе — это ж скандал. А тут и взрыв, и прорыв, и эксперименты. Да будь они хоть десять раз безопасными, но если кто узнает, что в гимназии на детях опыты ставили… кто поверит, что безопасные? И присочинят, и переврут. И вообще…
— Ну да. Пожалуй, что…
— И приходили выяснить, не увидели ли мы там чего-нибудь этакого, ненужного. И не намерены ли жаловаться. И вообще, что мы видели, что поняли, как будем себя держать.
— А… ну так-то да, — Метелька подвинул куличи и на книги поглядел печально. — Ты там же ж не будешь ничего говорить? Ну… так-то школа ж хорошая.
— Скажи ещё, что учиться нравится.
— Да не особо-то, но… я ж не дурак. Я понимаю, что учёному в жизни всяко легче. Да и с тобой-то подле… ну ты учёный, а я что? Баран бараном? И тебя позорить? Нехорошо.
Он покачал головой.
Своеобразная логика, и мотивация тоже, но она хотя бы понятна.
— У нас-то к батюшке ходили, — протянул Метелька. — Буквы учить. Он, когда тверезый, хороший. Всех пускал. Даже девок. Говорил, что грамотная жена любому сгодится. И овец посчитает, и подати, и вовсе…
Метелька вздохнул. И добавил:
— Правда, когда с перепою, то мог и за чуб оттаскать, и кинуть чем… но тут все разумели, что ежели на рожон не лезть, то и ладно будет. В соседней вёске так немца наняли, от всего обчества. Так он розгами сёк. Чуть что не так, то скоренько на лавку и по заднице голой. А иные, я слыхал, на горох ставят, а то и вовсе плёткой отходить могут. Не, у нас то даже не матерятся.
— Не закроют, — пообещал я, к слову, вполне искренне. — Сдаётся мне, что даже если б там и взаправду бомба была, школу не позволили бы закрыть.
Слишком многое на ней завязано.
— О! А тут записочка…
— Где? — я протянул руку, и Метелька подал книгу, меж желтоватых страниц которой выглядывал белый уголок.
Тоненький листок бумаги сам собой выскользнул в ладонь, разворачиваясь.
И…
— Чего там? — поинтересовался Метелька.
— Ничего, — я перевернул листок.
Чистый.
Обычный такой. Почти. Не тетрадный. Бумага плотная, белая. Пахнет… лилиями. Очень и очень слабо, но ощутимо. И запах этот заставил меня поморщиться.
— Николя. Зови. Срочно, — я отложил листок и понюхал собственные пальцы.
Метелька, не став переспрашивать, опрометью бросился из палаты.
Спокойно.
Запах… может, примерещилось? Но лилиями воняло и от пальцев.
Яд?
Логичнее куличи отравить. А листок в книге… хотя, может, саму книгу?
Я огляделся, стянул с подушки наволочку и обернул пальцы. Вот так. И книгу взял, ту самую «Русскую словесность». Понюхал. Нет, здесь запах лилий совсем слабый.
Вот будет потеха, если окажется, что кто-то собирался письмо написать и сбрызнул бумагу любимыми духами.
— Савелий⁈ — Николя вбежал, запыхавшись. — Что тут…
— Извините, я не хотел напугать, но… есть ощущение, что с этой вот бумажкой, — я попытался подцепить листок за край. — Всё непросто. От неё пахнет смертью. И я сейчас буквально говорю.
— Не трогай.
— Но могу ошибаться. Я просто… у смерти есть запах. Это не образ, а такой вот вполне конкретный запах.
— Понимаю, — Николя кивнул. — Как ты себя чувствуешь?
— Нормально. Тени тоже спокойны. Наверное, если бы что-то и вправду не так, они бы услышали. Но они спокойны.
А я панику развожу.
Стыдно, Громов.
— Это ещё ни о чём не говорит, — Николя подошел и склонился над бумажкой. Пальцы сложил щёпотью и потянул. Между отдельными пролегли тончайшие зеленые ниточки. И они потянулись к бумажке, коснулись и оплели её.
А потом распались.
— И? — спросил Метелька, выглянув из-за плеча Николя. — Отравлена?
— Нет. Определённо, нет. В бумаге и на её поверхности нет ядов. Да и в целом посторонних веществ. Но… — Николя взял его за уголок и поднёс к носу, сделал глубокий вдох. — Но запах смерти, как вы изволили выразиться, присутствует. И да, он совершенно особый, ни с чем не спутаешь.
То есть, мне не примерещилось.
— Впрочем, объяснение может быть простым. Она лежала там, где умер человек. Иногда вещи цепляют на себя всякое.