Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 58)
Так не…
И я всё-таки почти вываливаюсь из призрачного сна, потому что силы заканчиваются, а Тьма не может находиться там одна. Она ещё слаба.
Мала.
Для хмари.
Хмари ведь тоже бывают маленькими.
— Сав… — голос Тимохи долетает издалека. — Сав, очнись…
— Н-нльзя… я… в-жу, — губы деревянные, и язык не гнётся, говорить тяжело, а перед глазами мелькают картинки. Быстро-быстро, будто кто-то устал показывать, как оно есть, и включил перемотку. — Сила. Дай. Она… память. Смотрю.
И тёплые Тимохины руки ложатся на плечи. А Танечка сжимает пальцы. И тени их свиваются рядом, точно хотят защитить. В этом коконе тихо.
Спокойно.
И снова могу дышать. Я больше не совсем там, хотя и не вернулся.
А ещё я больше не один.
Я вижу двор. Хмарь выглядывает, собирая жатву мелких искр жизни, она готова бы и больше, но открытое пространство чужого мира пугает. И она возвращается в дом, потому что тот большой и хмарь ещё не во все комнаты заглядывала.
И потому продолжает путь.
Она скользит по телам, вбирая из слизи остатки сил. И порой задерживается, потому что огненная сила внутри гаснет, она уже не представляет опасности, а значит, спешить некуда. Тем паче что песня не обрывается ни на мгновенье. А значит, те, кто ещё живы, не уйдут.
Но она всё-таки встретила человека, который не уснул.
Дядька?
Как его зовут? Звали. Правильно будет — звали.
Алешка.
Алёшка Громов. Брат моего отца. И тот, кто должен был возглавить род Громовых.
Он похож на Тимоху. Точнее Тимоха на него. Только дядька старше. В светлых волосах седина не заметна, но взгляд усталый. И морщины выдают возраст.
А ещё видно — он понимает.
И что ему тяжело. Он держится на ногах усилием воли, немалым, если сумел противостоять давлению хмари, а вокруг кипит, клубится тень. Его тварь велика. Да нет, просто огромна, пожалуй, ничем не меньше дедовой Дымки. И хмарь замирает. Она усиливает шёпот, но в руке Громова появляется нож, которым он ведет по ладони.
— Так лучше, — говорит он. — Боль — отличное средство, чтобы проснуться… правда, запоздало, да?
Его тень бурлит и ворчит, но сгущается, образуя щит вокруг человека. Правда, почти сразу по щиту катится волна, сталкиваясь с другой.
Две твари дерутся молча.
Яростно.
Выхватывая друг из друга клочья туманной плоти, заглатывая их и заращивая раны, чтобы снова вцепиться в чужой бок. Они обе велики. И хмарь кипит от излишка сил, а ещё она стара и опытна. Тень же Громова велика, но её ослабляет связь с человеком.
Его сонливость.
Сам Громов, прислонившись к стене, стоит и смотрит. Он ещё слышит напев, он борется с ним. И на эту борьбу уходят почти все его силы. Кровь от пореза стекает на ковёр. Она манит хмарь, не позволяя уйти. И та, другая тень держит.
Чтоб…
И я тоже знаю, чем закончится бой. Но как же хочу всё переиграть.
Хмарь, будто вдруг осознав, что нужно делать, откатывается, отступает, чтобы в шагах десяти снова расправить крылья. Она больше не пытается нападать, но песня становится громче.
Давление — сильнее.
— П-погоди, — Громов, глаза которого почти сомкнулись, встряхивает головой и отлипает от стены. — Сейчас… я сейчас…
Его губы шевелятся, складываясь в слова, и язык этот далёк от человеческого. Скорее в нём звуки напрочь неестественные, с шелестом и скрипом, скрежетом, но на них пространство отзывается.
И тень Громова становится плотнее.
Гуще.
И рык её сотрясает пространство, сбивая хмарь с мелодии. Рука же Громова поворачивается. Клинок встает на шее.
И это слово, сказанное им, слышно чётко.
Ясно.
— Убей.
Он вспарывает себе горло одним движением. И его тень кричит. Её голос взрезает пространство. Она же бросается на хмарь, желая одного — уничтожить врага, ту, другую, которая убила хозяина.
Или не хозяина?
Связь человека с тенью много сложнее. И глубже. И я вижу её. Как вижу тающую искру жизни. И другую, хмари. Когти Громовской тени впиваются в туманную плоть и практически разрывают её…
И всё-таки это больно.
Очень.
Хмарь выворачивается. Она выплескивает всю силу, пытаясь отогнать тень. Но лишается кусков себя. И раны кровоточат, пусть и не алым.
Что он сделал? Почему тень не умерла, а стала сильнее? И яростней?
Не знаю. Но теперь она готова сожрать хмарь. И той остается лишь отступать.
Сперва пятиться.
Быстрее и быстрее. И вниз. Назад. Прочь.
Тень Громова несётся за хмарью, желая догнать, а та, пролетая мимо тел, спасается бегством. И оставляет куски плоти, жалкие ошмётки, что истаивают под давлением иного мира.
Коридор.
Лестница.
Выжженные руны, опустевший подвал. Разлом, который сочится силой и обещает спасение, ведь там, на другой стороне, безопасно.
Привычно.
И можно уйти дальше. В степи и в горы.
И у неё почти получается нырнуть в разлом. Но та, другая тень, успевает раньше. Она встаёт перед полыньёй, и рык её сотрясает стены. А руны вновь начинают наливаться светом. Неровным. Зыбким. Пульсирующим. Вот только теперь хмарь чувствует его силу. И свою слабость.
Когтистая лапа опрокидывает её на пол.
И вторая придавливает.
А третья и четвертая просто рвут, вымещая собственную боль. Кровь теней мешается, растекаясь по залу, заполняя канавки на полу. И воздух дрожит, а полынья расползается. Я слышу утробный вой.
Хрип.
Стон.
И треск камня.
Я понимаю, что она должна была погибнуть, хмарь. Но она хотела жить. Все хотят жить. И вывернувшись чудом, не иначе, она вцепилась в шею тени Громова. Она повисла, расползаясь дрожащею плёнкой, впиваясь в чужую плоть, пытаясь затянуть её липким секретом.