Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 47)
И вообще…
Додумать не получилось, поскольку наш инквизитор отступил, пропуская ещё одного гостя. Надо же, Слышнев.
Самолично.
И вот тут я не выдержал, поскрёбся, буркнув:
— А вы это… сияние своё прикрутить можете? Или как-то, не знаю даже, придержать? А то так благостно, что шкура сейчас треснет.
— Савелий! — воскликнула Татьяна, краснея. — Извините, он…
— Нисколько не изменился, — Слышневотвесил поклон. — Прошу простить, мы из Лавры, и потому несколько вышли из нормального образа. Сейчас.
Он протянул руку, в которую Михаил Иванович что-то вложил.
Чётки?
Точно. Змеёй обвили запястье. Такие, из чёрненьких угольных камушков с чёрненьким же, простеньким с виду крестом, который прилип к левой ладони. Ну и не знаю, как остальным, но лично мне дышать стало легче. Уже ощущение, что не в духовке находишься, а всего-навсего в бане. Пусть и раскочегаренной, но всё одно вынести можно.
Хороший пар костей не ломит, любил повторять один мой старый знакомый.
— Благодарю, — Татьяна присела, как это полагается. — Действительно, стало намного легче.
Только тесновато.
Всё же не знаю, для чего этот подвал предназначался изначально, надеюсь, только, что не в качестве морга, но теперь здесь реально не повернуться.
Я всё-таки поскрёбся. Нет, мог бы сперва благость прикрутить, а потом и являться честным людям. Хотя вот, кажется, эта самая благость только нам неприятна. Орлов вон ёрзает и в волосах искры. Демидов глаза прикрыл, дышит глубоко. Шувалов морщится и псину свою за ошейник перехватил, точно опасаясь, что та не поймёт.
Ну а Николя прямо эту светлую силу к себе потянул, она окутала его фигуру зеленым облаком.
— Итак, господа и… сударыня, — Слышнёв снова поклон отвесил. — Рад, что все живы и целы, и как понимаю, собрались держать совет.
— Ну как держать, — я поёрзал, потому что от светлой силы особенно сильно чесались ступни. Вот такой зуд, который прям внутри. И поскрести бы, но этого мне Татьяна вовек не забудет — Придерживать… точнее разобраться. Попытаться хотя бы.
Взгляд внимательный и, мать вашу, нечеловеческий.
Не знаю, как объяснить.
Крыла он не выпускал. Меча огненного тоже рядом не было. Да и с лица Слышнев не особо изменился. Только взгляд вот напрочь нечеловеческий. Будто что-то иное, куда более древнее и недоброе, выглядывает из хрупкой оболочки.
И так, что без всякой благости, от одного этого взгляда жутенько становится.
— Просто, как бы… слишком много всего, — я как-то даже смешался. — Понимаете? И разрозненно. А по итогу — каша… вот я и подумал, что надо бы это в одно свести.
Про доску я в фильмах видел. Правда, теперь, когда пришлось к этой доске выйти, чувствовал себя престранно. Ну или, точнее, совсем глупо чувствовал.
— И поскольку вариантов не особо много, — я вытер вспотевшие ладони о халат. — То для начала использовать хронологическую шкалу. Разнести события по времени. А там… видно будет. И я начну, а потом, если что, дополняйте… и поправляйте.
Глава 21
Глава 21
Мел в руках крошился.
Тут бы ещё листиков, кнопок, ниточек, которые можно тянуть. Не знаю, будет ли с того смысл, но хотя бы смотрелось всё солидно.
Ладно, как-нибудь так.
А люди смотрят. Ждут. И надо бы с чего-то начинать, а оно не начинается. И стою дурак дураком с мелом и перед доской. Спина моментально испариной покрывается. Коленки трясутся.
Тело, оно такое.
Подростковое, дурноватое. Ничего. Я справлюсь.
— Наша, в смысле, Громовская история началась с отца. Он родился. Жил. И уехал учиться, — я поставил точку, которая получилась жирной. А стоило руку дёрнуть, и линия пошла влево, кривая и со скрипом, от которого я сам поморщился. — Во время учёбы он познакомился с Ильёй Воротынцевым. Они сдружились, то ли на почве науки, то ли в принципе.
Я попытался написать имена, но только пальцы измазал.
— Дай сюда, — не выдержала Татьяна.
— Может, лучше листики? Писать на них и крепить к доске? А то мел толстый…
— Потом, — она вывела ровное «учёба». И добавила с двух сторон по фамилии, соединив их с этой самой учёбой.
Умная у меня сестра.
— Вот… и во время этой учёбы отец и Воротынцев встретили кого-то, кого называли Профессором. И возможно, он действительно профессор…
Татьяна вывела и это слово, над «учёбой», проведя от него линии к Громову и Воротынцеву. Причём разумно сократив. Вот у неё почерк идеальный, такого, кажется, даже у нашей первой учительницы не было.
— Стоит проверить тех, кто преподавал в то время, — произнёс Орлов и замолчал под перекрестьем взглядов, кажется, даже несколько смутился.
— Уже, — Карп Евстратович потянулся. — Алексей Михайлович, вы не возражаете, если я к вам поближе? Рядом с вами легче становится, прям внутри всё отпускает. Извините, но мне бы к работе, а вот он не пускает, — он указан на Николя. — Глядишь, при вас быстрее на поправку пойду. А то времени нет по больничкам-то прятаться.
— А я бы наоборот, подальше, — Мишка быстро отступил в другой конец комнаты. — Тени неприятно.
Это аргумент.
Моим вот тоже не особо, хотя и терпимо. Только чесаться охота.
— Из профессоров, которые преподавали в то время, остались лишь трое. — Карп Евстратович пересел и плечи расправил. — Из тех, что работают при университете. Один читает курс про русскую словесность.
Маньяк-гуманитарий?
— И преподаёт латынь.
Вот это ближе. Помнится, латынь, она в некоторых областях науки даже очень нужна. В той же практической некромантии. С этой точки зрения маньяк-гуманитарий не кажется чем-то таким уж невозможным.
— Ещё один — теоретическую магию, однако славится дурным характером. Студенты его боятся и, мягко говоря, недолюбливают.
А человеку, которого недолюбливают, крайне сложно сплотить этих самых студентов одной идеей.
— А третий?
— А третий — ректор… — Карп Евстратович замолчал, вздохнул. — Человек заслуженный, весьма достойный. Известный, как у нас, так и за рубежом, в основном своими исследованиями развития дара. Его стараниями в университете созданы новые факультеты, да и в целом фигура заметная.
Как подозревать такого замечательного человека в чём-то недостойном?
Но приходится.
— Наблюдение я приставил, — признался Карп Евстратович. — Но тут другое… ректор — должность не номинальная.
— Согласен, — Слышнев коснулся запястья, и бусины блеснули светом. — Я знаком с Аврелием Яковлевичем. Он постоянно на виду. Заседания попечительского совета. Участие в дискуссиях Думы, особенно тех, которые реформы образования касаются. Он ратует за увеличение количества университетов в стране и расширение программы, за создание учебных заведений для тех, кто даром не наделен или наделён слабым. Часто в разъездах, то инспекции, то комиссии. Добавим, что и сам университет требует внимания. Там много бумажной работы, не говоря уже о постоянных проблемах, и со студентами, и с профессорами.
То есть человек занятой, которому явно не до заговоров.
— А раньше? Раньше он тоже ректором был?
— Заместителем декана, потом деканом, — Карп Евстратович явно хорошо копнул. — Членом Ученого Совета.
Ну вот я, честно, не соображу, как оно стыкуется с остальным или нет.
— Аврелий Яковлевич и с Синодом довольно тесно сотрудничал, — продолжил Слышнев. — И да, в нынешних обстоятельствах рекомендация, не сказать, чтобы в пользу… он как раз изучал артефакты разного уровня. Принципы создания, работу мастерских, некоторые особенности их устройства. Там его помнят и ценят. Со Святынями ему тоже случалось работать. Не с пропавшими. Чуть как бы…