Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 19)

— Куда?

Анечка подняла ладони к потолку.

— Она вдруг передумала. Вдруг осознала. Мол, дурное творит и всё такое… в монашки собралась. Но зачем нам монашка-то? Вот и пришлось… обратной дороги нет. Так что ни к чему тебе её искать.

Руки вытянулись и Анечка коснулась стены уже выше, над головой, этак, невзначай. И пальчики скользнули, оставляя на воздухе тёмный след.

— Тим, — произнёс я очень и очень тихо, но брат повернулся ко мне. — Готовься. Что-то не нравится мне.

— Что?

— Не знаю. Но эта тварь не просто так нам зубы заговаривает.

А считать Анечку человеком я уже не мог.

— Как ты познакомилась со своим Ванечкой? — Карп Евстратович всё-таки был профессионалом. — Когда? Где?

— Давно. Мне было пятнадцать. И меня папенька сослал в Евпаторию.

Чтоб меня кто в пятнадцать в Евпаторию сослал. А я бы там сидел и томился ссылкой. Стихи бы писал, возможно, про мятежную душу или ещё какие благоглупости.

— Целитель ему посоветовал. У меня же слабое здоровье, поправлять надо, — это было сказано с насмешечкой. — Я сперва обрадовалась, а он тётку приставил. И Тишку с ней. Как же муторно! Туда не ходи. Туда не смотри. Помни о манерах. Будь скромной. Не смейся. Не разговаривай громко. Не глазей. Ни шагу ступить, чтобы нотацию не прочитали! Это Тишенька у нас умница и всё-то всегда правильно делает. Даже когда дерется и папеньку в школу вызывают, как тогда, когда он окно разбил. И что? Ему и слова поперек не сказали! Конечно, он же…

— Евпатория? — оборвал причитания Шувалов. — И отпусти дядю.

— Он мне не дядя, между прочим. Так, привычка просто. Вообще мы и близко не родственники.

— Отпусти, — лёгкий рывок заставил девицу оскалиться. — Спокойно, упырица. Давай без этих игр. И ещё, чем больше ты меняешься, тем больше мне дано сделать. Ты же не хочешь, чтобы было так?

Шувалов поднял руку с растопыренными пальцами и крутанул ладонь влево. И девица завизжала, правда, визг тотчас перешёл в рык.

— Дядя! — рык сменился жалобным голосом. — Ты видишь, что он со мной делает? Он меня превращает в чудовище…

— Стоять, — Шувалов повернулся к Карпу. — У меня нет власти изменить душу. Я могу призвать. Отпустить. Запереть вот. Но не изменить. Она сама себя меняет. И начала это ещё при жизни. Причём задолго до того, как привела своих сюда. Скольких ты убила?

— Я⁈ Дядя…

— Скольких? — повторил вопрос Шувалов и снова крутанул руку, заставив тварь упасть на колени и выгнуться. Правда теперь она не рычала, а шипела, злобненько так. — Не отрицай. Ничто так не меняет душу, как пролитая кровь. Даже та, которая по нужде. Но чтобы начать превращаться в упыря, её надо проливать отнюдь не по нужде. И не раз.

— Это… это просто… просто отребье! Грязные нищие… они никому не нужны… они, как бродячие псы… в стаи собирались, и мы… мы делали мир чище! Лучше!

Интересно, когда-нибудь утратит актуальность эта песня про сделать мир чище, избавив его от ненужного элемента.

— Скольких?

— Трёх… или четырёх? Пять. Шесть? Понять бы ещё, когда считается, а когда нет. Например, считается, если я была в круге, но убивал другой? Ванечка… чаще всего он приносил жертву. А у меня сил мало. Сперва было мало. Это несправедливо, некромант. Кто-то рождается с даром, кто-то — нет. Кому-то достаются капли, а кому-то, как тебе вот, некромант, щедро отсыпано.

— Мой дар был таким не от рождения.

Карп Евстратович молчал.

Чтоб… может, попросить Николя, чтоб он его потом в кому вогнал, в эту свою, лечебную? После этаких откровений и свихнуться недолго.

— Конечно. Старайся. Развивай. Работай, — передразнила девица, распрямляясь. И вот интересно, белоснежное платье её не утратило белизны, да и сама она стала собой, прежней, такой вот хрупкой-хрупкой девочкой, идеальный образ жертвы. — Тоска смертная. И никто не скажет правды. Если дар слабый, то хоть уработайся, а толка не будет.

— И поэтому ты пошла другим путём. Отпусти его. Я ведь могу и сам разорвать связь.

— Я бы отпустила. Он не хочет.

— Карп Евстратович.

— Я… да. Прошу прощения. Конечно, — голос был тих, и в нём звучала растерянность.

— Дядюшка разочарован, да? Они все разочарованы. Они видели во мне красивую куколку, которой можно играть. Они прочертили всю мою жизнь. Учёба. И там, где прилично, а не там, где мне интересно. Потом замужество. Любой девушке нужно всенепременно выйти замуж за приличного человека. Семья. Детишки. Вся эта тоска смертная! Я буквально тонула в этом! В бесконечных тёткиных нотациях! В ощущении, что меня никто не слышит! Не понимает! И я сбежала. В ту ночь я просто сбежала. Я хотела погулять. Одна. Море, берег и я. Послушать, как шелестят волны, а не как мне шипят на ухо, что девице неприлично гулять босиком по песку.

Ощущение неправильности усилилось.

— С ней неладно, — Мишка оказался рядом.

— Что не так? — Тимоха, прищурившись, вглядывался в сумрак пещеры.

— Плохая душа. Не пойму. Дар говорит, что очень плохая. Но я не учился на шамана, потому точнее не скажу. Опасная.

Вот это я и без дара шамана сказать мог.

— Я просто гуляла. А тут они… не знаю, рабочие или бандиты, или так кто… окружили. Начали трогать. Говорить всякое. Нехорошее. Я так испугалась! Я думала, что прямо там и умру.

И это было бы не худшим вариантом, честно говоря.

— Я звала на помощь, но там никого не было… как мне показалось. А потом пришёл Ванечка и убил их.

Чудесно.

Спаситель. Спасение и немного крови. Именно то, что нужно для появления настоящего чувства. И чтоб у эгоцентричной девы окончательно сорвало крышу.

— Он тогда очень изменился. И я даже сперва испугалась. Это страшно, когда человек становится не человеком. Но не убежала. А помогла. Я взяла камень и разбила голову одному уроду.

М-да, решительная девочка.

— И сказала Ванечке, что не боюсь. И руку протянула. На ней была кровь, и Ванечка… мы поняли, что созданы друг для друга.

Две твари под крымской луной. Романтика, мать вашу же ж.

— Ванечка снова стал человеком. И рассказал, что я видела. Он маг, но природа обделила его даром. Он не хотел смиряться. Искал способы, возможности. И не только он. На самом деле нас много, тех, кто не согласен смиряться с судьбой. Мы проговорили почти до рассвета. И Ванечка проводил меня. Пообещал, что найдёт. Что познакомит с другими. Что если я пожелаю, то смогу присоединиться.

Смогла. Тут не поспоришь.

— Он действительно нашёл меня в Петербурге. И да, мы встречались… да, тайком. Хотя как… папеньке вечно было некогда. Тётка иногда надоедала, но у неё свои занятия. Комитеты благотворительные, клубы эти… ерунда всякая. Сперва мы разговаривали. Обо всём и сразу. Мне никогда не было так интересно! И никто никогда не слушал меня по-настоящему! А ещё Ванечка познакомил меня с друзьями… тот, с мизинцем, его зовут Джорджи. В честь Джорджа Беркли.

А это кто?

Спрашивать неудобно как-то, в очередной раз демонстрировать недостаток образования.

— Имя не настоящее, конечно? — устало уточнил Карп Евстратович.

— Конечно. Но оно есть. Хотите узнать, как там всё устроено? Есть двенадцать мастеров. И у каждого — двенадцать подмастерьев.

— Не два?

— Нет, конечно. Дюжина. Это священное число. Но обычно из дюжины выделяют двоих-троих, которые получают право называться кандидатами в мастера. И если освободится место мастера, кто-то из них его и займёт.

— И кто определяет?

— Голосование мастеров. Общее собрание, и каждый из кандидатов выступает. Рассказывает о том, что сделал, что умеет, чем был полезен. И потом выступают остальные, отдавая голос за того или иного кандидата. У каждого подмастерья есть ученики.

— Дюжина.

— Сакральное число, — ответила Анечка.

А ведь она искренне верит во всю эту муть. И даже перестала растекаться мыслью по древу.

— А ниже?

— Ниже? Ниже послушники, но их число уже не ограничено. Каждый ученик сам ищет тех, кто может быть полезен общему делу. И отбирая кандидатов, наблюдает за ними. Порой они и сами не знают об этом, а порой, наоборот, знают и пытаются показать свою полезность.

— Ты была кем?

— Учеником.