Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 17)

— Аня?

— Он всё врёт!

— Это она врёт. Я заснул, а… а не до конца. Слышал, как они говорят. Она и этот её… друг. Что меня надо спрятать в надёжном месте. И что Анька тоже останется, чтоб правдоподобно было. Что тогда ты, папа, точно работу выполнишь. Она должна плакать и умолять, чтоб ты согласился. И следить, чтобы не задумал чего-нибудь. А если вдруг, то подать знак.

Интересный поворот сюжета. Прям таки радикальный.

— Мелкая тварь! — голос Анечки утратил всякую нежность. — Ты… ты…

— Это ты! — мальчишка не отступил, только лошадку свою прижал к груди. — Ты виновата! Помогала им… придумала это. Я… я не выдавал. Сперва сам не очень понимал, что происходит. А потом, когда спросил, у неё спросил, как так, она заверила, что если будем слушаться, то нас отпустят. Всех. И что надо молчать. Надо делать, как говорят. Только… только они обманули всех. Да, Ань? И тебя тоже!

— Анна? — в голосе Глыбы я не услышал злости, только разочарование.

И усталость.

И ещё боль.

— Она собиралась забрать деньги и уехать. Далеко. И жить с этим своим… другом.

Дура.

Вот теперь — да, я полностью согласен. И дело не в том, что поверила. Верят многие. Даже те, которые вроде бы умные и с воспитанием, образованием, языками и умением играть на рояле. Но одно дело — верить, а другое — предать.

Своих вот.

Я бы даже понял, наверное, если бы она просто вынесла из дома деньги там, драгоценности. Крысятничество, да и ладно. Всякое бывает. Но чтобы вот так, как… прям внутри выворачивает.

— Да, собиралась! Я имела право! Мне надоело это вот всё! Ты только и видел, что его! Сыночка драгоценного! А мама из-за него умерла!

— Мама болела…

— Но если бы не он, она прожила бы дольше! А я⁈ Как я? У тебя братик. Подумай о братике! Помоги братику! Мне же что⁈ Что мне?

— Аня, ты ведь никогда и ни в чём не нуждалась.

— Конечно! Не нуждалась! Только и слышала, что это дорого, то — тоже дорого. И вообще девушку украшает скромность! Ты даже мамины драгоценности не позволял мне носить.

— Куда? В гимназию? Или на курсы?[1]

— Не важно! В театр нельзя!

— Можно, но не на…

— Сплошное лицемерие! — перебила Анечка. — Я для тебя не была человеком! Я была лишь способом укрепить связи. Ты начал женихов присматривать, даже со мной не посоветовавшись! А я… я хотела стать певицей! Или актрисой! Чтобы мне рукоплескали! У меня был талант! Был! А ты что? Ты заявил, что это — неподходящая профессия для девушки из хорошей семьи! А я хотела! Я бы… да, уехала! Я была уверена, что никто ничего вам не сделает! Да, поработаешь немного! Ты и так работаешь! Мог бы, в принципе, и сам согласиться! Тогда бы нас не тронули!

Очень в этом сомневаюсь.

Её бы использовали. Вытянули бы деньги. Возможно, подговорили бы сбежать куда-нибудь в прекрасное далёко. А потом… потом — сценарий на потом уже отработан.

В лучшем случае продали бы в специализированное заведение, где гимназическое образование не особо нужно. В худшем — закончила бы дни в каком-нибудь подвале.

— Но нет! Ты же упрямый! — Анечкин голос сорвался на визг. — Ты же принципиальный! Ты же упёрся и всё! А им нужна была твоя помощь! Я думала, что нужна! И он не мог солгать! Просто тот, который приходил, он убил Ванечку… он…

Значит, Ванечка.

Хотя вряд ли его и вправду так зовут. Имя наверняка такое же лживое, как и сам этот урод.

— Дура, — буркнул мальчишка.

— Карп Евстратович, — голос Николая был тих, но в то же время слышен отлично. — Вам пора заканчивать.

— Глыба. Что ещё?

— Ничего особо. Приходили трое. Все трое — в масках. В перчатках. Я начал надеяться, что и вправду отпустят, если не меня, то хотя бы их. Просил, но мне было сказано, что сперва работа. Я попытался было ставить условия. Они просто ушли. Оставили нас. Это было страшно. Мир тянет силы. Он давит. Потом свет исчез. Тишина и темнота. Аня рыдала. Тишка… и я сдался. Крикнул, что готов, что сделаю всё, что просят. Тогда они появились снова. Свет вернули. Принесли воду. Еду. Еду носили оттуда, всегда свежая. Здесь, если постоит немного, то появляется довольно мерзкий привкус, — Глыба не убрал руку с плеча дочери. — Убирали. Нам ставили вёдра. Давали воду умываться. Одежду меняли. Грязную забирали, возвращали чистой. Одежда была нашей, так что в квартиру они заглядывали.

Но искать там следы — дело гиблое.

— Потом, когда мы слабеть начали, появились порошки. Явно не из лавки. Состав непростой. Но они помогали. Появлялись силы. И даже будто жить хотелось. Не знаю, как объяснить. Но работалось легче. Только потом слабость накатывала. И уже не хотелось ничего. Ещё были книги. Не мне, Анечке и Тишке. Журналы модные. Один вот разговаривал даже, рассказывал разное. О премьере. Точно. Премьера в опере. И постановка. На ней была императорская семья. Он очень толково описал наряд Её Величества.

А вот это уже интересно.

— Особенно факт, что кружево перед выходом порвалось и фрейлине пришлось зашивать прямо в театре…

Очень интересно. И круг сужает.

— Из троих один был старше. Он молчал. Редко открывал рот и всегда только по делу. Он следил за процессом монтажа. Потом калибровкой занимался. Знаешь, эти пластины… я так и не понял, что именно они сделали, но когда всё собралось воедино, оно заработало. Силовые потоки шли по каналам, но… что оно делало и как — не знаю. Ещё…

— Он леденцы жевал, — тихо произнёс мальчишка. — Тот, который второй. Носил с собой в жестянке от табака. Меня угощал. Леденцы такие странные. Сладкие, но как будто с табаком. И ногти у него жёлтые, только не все, а на одной руке. И мизинец кривой, почти не шевелится. Он так в перчатках был, но жестянка тугая, в перчатке неудобно открывать.

И он снял.

— Спасибо, Тиша…

— Мизинец этот будто согнутый, вот так, — парень показал. — А ногтя на нём нет.

Хоть какая-то примета.

Или не какая-то? Философы в деньгах не нуждаются, и доступ к целителям у них есть. А перелом мизинца не выглядит слишком серьёзной травмой, чтобы нельзя было выправить. Если это не простой перелом.

— Карп Евстратович, надо заканчивать, — напомнил о себе Николя.

— Сейчас, — Глыба положил обе руки на плечи девочке. — Аня, расскажи.

— Что?

— Всё, что знаешь. Я сейчас уйду, а ты расскажешь. Где познакомилась со своим ухажёром. Через кого. Кто знал о ваших встречах. Всё, что только вспомнишь.

— Иначе что?

— Иначе, — сухо произнёс Шувалов, — я закрою твою душу здесь, может, не на веки вечные, но на пару сотен лет. А потом мы уйдём.

От этой угрозы и меня пробрало.

— И будет в своём праве, — согласился Глыба. — Карп… ещё кое-что… они спорили. Не при нас, но когда долго сидишь в темноте, слух обостряется. Это было всего раз. Нет, случались споры по поводу энергетических потоков, калибровке и прочее. Но это скорее рабочие вопросы. А в тот раз… я уже завершил сборку стелы. Честно, не знаю, для чего она предназначалась, но находиться рядом с ней было неприятно. Как будто она не отсюда. Не из этого мира. Они проводили испытания. То трое. То двое. В тот день появился старший. Принёс воду. Еду. Одеяла. Одежду, которая была раньше нашей. Он долго стоял. Смотрел. Я решился. Я сказал, что выполнил заказ. Что понимаю, я им нужен. И готов работать дальше. Принести клятву, причём любую. На крови, на силе. На душе, если понадобится. Но пусть он выведет детей.

— А он?

— Он спросил, смогу ли я сказать, сколько понадобится динамита, чтобы завалить пещеры.

Однако.

Ещё один резкий поворот.

— И будет ли у меня место, где я могу укрыться на некоторое время.

Очень интересно.

— Я ответил, что готов. А с динамитом сложно, если на глаз. Нужно изучить сами пещеры. Определить уязвимые точки. Вызвать обрушение можно, как и засыпать отдельные проходы, но внутри горы это всё чревато. Даже небольшой взрыв способен вызвать серьёзные сдвиги, если произойдёт в нужном месте. Ладно. Не о том. Он вывел меня из клетки. Мы вернулись в зал. Сказал, что я должен осмотреться. Конструкция изменилась. Появились кандалы. И когда я спросил, зачем они, он ответил, что это не совсем тот вариант, на который он сам давал согласие. Однако его мнение уже никому не интересно.

Вот тут уже я слушал, боясь пропустить хотя бы слово.

— Большего не успели. Появился другой. И ему не понравилось происходящее. Меня вернули за решетку. Но я слышал, как они ругались. Тот, что старше, заявил, что в любом исследовании должны быть границы морали. И что некоторые вещи категорически недопустимы. Что это не останется без внимания. И не стоит полагать, что здешний мир так уж пуст. Что есть твари и их хватит, а иных трогать нельзя. А тот, который моложе, ответил, что так называемые мораль с нравственностью — оковы для разума. И что все ссылки на божественное — не более, чем досужая выдумка. И что тот, первый, должен сделать выбор.

Выдох.

— А первый ответил, что выбор сделан давно. И к сожалению, вся сила мира не способна изменить последствия этого выбора. А потом куда спокойнее заявил, что я нужен. Что работы ещё много, а хороших специалистов, наоборот, мало. И раз уж здесь всё закончено, то имеет смысл перевести нас в другое место.

— Усадьба, — сказал мальчишка. — Папа, я тоже слышал. Он сказал, что перевести в Усадьбу. Что оттуда мы точно никуда не денемся. А второй сказал, что вопрос рассматривается. И надо ждать. А тот спросил, чего ждать. А второй ответил, что пробного запуска. Что образцы отловлены. И скоро доставят. И что после этого запуска и будет всё понятно. Вот… они ушли. И несколько дней было тихо. Приходили, но только, чтобы убрать или еду оставить. А потом нам принесли лимонад. И мы уснули. И спали, наверное, долго… не знаю, сколько. А когда проснулись, то было тихо. Тихо и темно. Очень тихо. И очень темно. И… и спать хотелось. Я был такой уставший, как никогда раньше. А спать не мог. Хотел, но не мог. И просто лежал. Не шевелился. Папа тоже не шевелился почти. И никто не приходил. Мы ждали, ждали, а никто всё равно не приходил. Ни первый, ни второй, ни третий, который с конфетами… а потом папа умер. И я подумал, что тоже умру, если не доберусь до решетки. И добрался. Но всё равно умер. Вот…