Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 7 (страница 52)
Говорю ж, избыток святости на пользу организму не идёт. Или, если с курением это связано, то наоборот, полезен?
— Жаль. Я вот тоже. Давно уже… но теперь потянуло. Если будут казнить, вы уж позаботьтесь, будьте любезны, чтоб сигаретку поднесли.
— Лично подам.
— Хорошо, — Ворон к обещанию отнёсся с полной серьёзностью. — Спасибо… так вот, о чём я. Жили мы и не тужили. Честно, я не особо задумывался о таких вещах, как справедливость, равенство перед законом и прочее, и прочее. У меня были свои детские войны и детские же враги, вроде Лёшки Пересветова, который дико досаждал своим всезнайством. И тем, что его к школе на экипаже подвозили. Мы пару раз дрались, оба были пороты. Не подружились, не подумайте. Он был редкостным занудой… убили в прошлом году.
— Вы?
— Нет. Мне уже было не до того. Итак, мой отец не нашёл общего языка с новым начальником. И непонимание это взаимное вылилось в некую бумагу, в которой отец подробно описывал всякого рода злоупотребления, этим начальником учиняемые. В том числе получение взяток от купцов за решение их проблем, участие в отнятии у горожан собственности и не только. Многое он знал. И всё, что знал, изложил на бумаге. А бумагу отправил ни много, ни мало, но в канцелярию министерства, требуя провести проверку и ревизию.
— И провели?
— Провели. Прислали комиссию. Только приказ у неё был конкретный, потому как этот начальник приходится товарищу министра зятем. И на должность не просто так поставлен был, как и всё прочее, полагаю. А потому нарушения проверка выявила. И факт получения взяток. И многое иное. Но совершённое, как это удивительно, батюшкой. Ему грозило увольнение с позором и суд. Но он решил иначе. Я хорошо помню тот день. И его возвращение. И бледное лицо. И то, как он обнял нас с Ясем. И как сказал, что этот мир прогнил от основания до вершины. И как ушёл к себе. Глухой звук выстрела тоже помню. И матушкин крик. А ещё чувство беспомощности. Оглушающее такое.
Он ненадолго замолчал, а потом продолжил.
— Следствие установило, что имел место несчастный случай. Неосторожное обращение с оружием. Чистил револьвер и вынес себе мозги… это чтобы в церкви отпеть согласились. И похоронили по-человечески. Только для того матушке пришлось пожертвовать нефритовыми серьгами.
— Люди грешны.
— А то я не знаю. Но тогда… тогда я не знал. Идеалистом был. И идиотом.
Ну по мне он не сильно изменился.
— После похорон матушка оказалась в неудобном положении. Батюшку уволили задним числом, в итоге никакой пенсии или иных выплат нам не полагалось. Накоплений у нас было немного, да и те ушли на похороны и прочее. И ей пришлось обращаться к родне. Мы переехали. В доме дяди нам не сказать, чтобы обрадовались. Напротив… жить и каждый день ощущать себя лишним сложно. Матушка ещё и заболела. Она любила отца. Искренне. И года не прошло, как мы с Яськой осиротели.
Слушаю, а всё равно не получается сочувствовать.
Савка тоже осиротел.
И рос-то без отца, а потом вся эта история. Но он не стал таким, как Ворон. Или просто времени не хватило? Хрен его знает.
— Дядя отправил нас в гимназию, на полный пансион. Забирали лишь летом и то, полагаю, чтобы не вызывать пересуды среди соседей. Он не был плохим человеком. Как и хорошим. Яське подыскал работу в лавке, у знакомого. Намекнул, что у того имеется дочь, которая со временем лавку унаследует. И это верней, чем какая-то там учёба. А что хочется другого? Увы, не каждый может выбирать жизнь по нраву.
Ну да.
Одоецкая вон пыталась. Ей тоже хотелось другого, людей лечить, помогать, а не раз за разом отдавать свою силу кому-то там.
— Но вы поступили, — может, Михаил Иванович и не был исповедником, но вопросы он задавал весьма своевременные.
— Сперва Ясь. Сбежал из дому. Дядя очень разозлился. Называл его неблагодарным. Он, оказывается, почти сговорился о свадьбе, и мне предлагал заменить брата.
— Согласились?
— Да. Выбора особо не было. Но просил отложить свадьбу до сдачи экзаменов. Мол, нехорошо, если дворянин и неуч. К тому времени я уже научился вести себя правильно.
Он выделил это слово тоном.
— Ясь вот был упрямым. Нетерпимым. Я — иное дело. Поэтому и отношения с дядей я сумел выстроить. Он и в гимназии похлопотал, чтобы ко мне не придирались. Но сдав экзамены и получив похвальный лист, я подался к брату. Дяде я письмо написал. Правда, не знаю, читал ли он его. Да и не важно. Это уже давно чужой человек.
— Имени не назовёте?
— К чему оно вам? К моим делам он отношения не имеет. К тому же это будет чёрной неблагодарностью с моей стороны. Ему и Яся хватило, когда тот под суд угодил. Выяснилось, и чей сын, и чей племянник. А там, в провинции, репутация дорогого стоит. Надеюсь, он нас простил.
Вот как в одном человеке может сочетаться всё это? О дяде он вполне искренне беспокоится. А вот Одоецкую спокойно на смерть обрёк. И сомневаюсь, что одну её.
— Мы поступили, — Ворон продолжил рассказ. — Это оказалось не так и сложно, когда у тебя есть дар. А он у нас имелся. В отличие от денег. Впрочем, работы мы не боялись, так что худо-бедно и этот вопрос решили. Сперва перебивались разными случайными делами, хватало, чтобы снять угол, худо-бедно питаться, но…
— Этого было мало?
— Не то, чтобы мало… нет, мы могли довольствоваться и малым. Но когда ты день за днём видишь других, которые смотрят на тебя сверху вниз, это задевает. И будь они умнее, талантливей, обладай более сильным даром, можно было бы понять. Но нет. Зачастую там ни ума, ни таланта, одна лишь спесь и насмешки.
— Над вами?
— Надо мной. И над другими такими же. Хотя… я был всё-таки дворянином. Оскудевшим, ничтожным с их точки зрения, но всё-таки стоявшим выше каких-то там мещан или, упаси Господь, крестьян, которые вздумали желать большего, чем должно. Вот над ними издевались в открытую. А преподаватели просто отворачивались. Делали вид, что ничего-то не происходит. Конечно. Кому хочется вступать в конфликт с родом Оболенских или Славутичей. Морозовы, Уваровы, Синяковские, Юсуповы и Витютины. Славные имена, славные предки. И выродившиеся ничтожные потомки.
— Так уж и выродившиеся?
— В большинстве своём, увы… да, я понимаю, о чём вы. Есть те, кто сохранил и силу, и истинную честь. Но их мало. Очень мало. Куда больше тех, кто думает лишь о собственном богатстве, жаждет власти и ещё власти. Больше и больше. И какой ценой? Народ? О, на отношение их к народу я насмотрелся. Знаете, я был на третьем курсе, когда один мальчишка, на год младше, повесился. Он был очень способным. Талантливым. Но слабым духом. А ещё — государевым.
— Это как?
— Он подписал договор с короной. Та оплачивала учёбу, он взамен отрабатывал. А такой договор делал его, как бы это сказать, бесперспективным. Не будь договора, его бы загнали под крыло какого-нибудь рода. Оказали бы милость. И другие отстали бы. Так же… просто игрались. Оттачивали мастерство издёвок. Он и не выдержал. Думаете, было следствие? Или хоть что-то? Нет, снова все притворились незрячими.
— Это на их совести останется.
— А есть ли она вовсе? Там я окончательно уверился, что этот мир нуждается в переменах. Что его должно встряхнуть, перевернуть, сделать так, чтобы эта плесень сгорела в очистительном пламени, — Ворон сжал кулак.
Глава 23
Глава 23
— Скажите, дознаватель Михаил, разве вам никогда не хотелось, чтобы вот так? Чтобы всё произошло? То самое пришествие, чтобы ангелы господни карающие да с мечами. Чтобы отделить овец от козлищ и прочее, и прочее…
— Не святотатствуйте.
— Да ладно, эту книгу писали тоже люди. Верно? Ангелы же… они, те, кто готов перекроить мир, считают, что их нет. Ни ангелов, ни демонов. Есть лишь создания иных миров, да, порой обладающие подобием разума. Наделённые силой, природу которой объяснить мы пока не способны, но лишь пока.
— Они — это кто?
— Философы.
Полагаю, речь идёт о тех самых, к которым папенька относился.
— Знаете, у этой твари есть одно крайне полезное свойство. Выедая душу, она сожрала и мои клятвы, иначе я бы уже сдох, — Ворон запрокинул голову. — Так что, считайте, вам повезло. Вам ведь они интересны?
— В мире много интересного, — насмешливо откликнулся Михаил Иванович.
— А детишки где, к слову? У Громовского отродья тень имеется.
А вот за отродье немного обидно.
— Я всё не мог понять, почему мне рядом с ним неспокойно. Такое вот странноватое чувство угрозы, совершенно иррациональной, но вместе с тем явной. А сейчас я понял. Тварь. У меня. У него. Моя чуяла, но я не хотел её слушать. Тяжело ужиться с тварью.
— Как вы вообще её получили? И зачем?
— Зачем… вот и я пытаюсь понять, зачем. Затем, что устал воевать? Затем, что увидел новые возможности? Шанс? Это же идеальный вариант. Новый мир, новые земли. Новая история, которую напишут люди, чистые душой.