Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 7 (страница 26)
— Увы, у нас всех свои представления о том, что есть лучшее, — произнёс Эразм Иннокентьевич, и мне почудился в этих словах скрытый намёк.
А если…
А что, если…
Тоже приезжий. Хотя… нет, он пять лет как переехал. Затяжная получается операция. Чересчур. Или… подменять человека не обязательно. Он мог изначально симпатизировать революционерам. Где-то даже и участвовать, если не в акциях с перестрелками, то в написании прокламаций.
Это тоже непросто, сочинить хороший понятный текст.
— Ваша правда, — откликнулся Ворон. — Дети невинны. Чистые души, чистый разум. И он примет почти любую идею.
Что-то мне думается, разговор этот пошёл не просто так.
— Зависит от того, кто и как эту идею будет вкладывать, — Эразм Иннокентьевич был в мятом костюме и обычном своём кожаном фартуке. — Не говоря уже о том, что любую, самую светлую идею, можно при желании извратить.
И снова чудится, что разговор идёт вовсе не о том. И не о детях.
Не только мне чудится. Ворон вот всматривается в безмятежное лицо коллеги, будто пытается найти на нём подсказку. А тот снова щурится и, смахивая слёзы, ворчит.
— Но что-то меня на философствования потянула. Никак в лаборатории пересидел. Надышался. К слову, я с вами об ином хотел поговорить.
— О чём же?
— О помощи в исследованиях. Вы сами не желаете пройти тестирование?
— Я⁈
— Возможно, у вас тоже имеется скрытый дар.
А вот это предложение Ворона не обрадовало совершенно.
— Уверяю вас, что нет.
— А я вас уверяю, что вероятность довольно высока. Вы не представляете, как часто я обнаруживал искры дара там, где их, казалось бы, не могло бы быть.
— Но…
— Если взять детей, то каждый четвёртый из них несёт в себе зачатки дара. Да, большею частью слабого, но всё же. А вот уже среди взрослых процент намного ниже. И вот интересно, это происходит потому, что дар, не получив развития, угасает? Или же потому, что наш мир становится сложнее и нынешнее поколение априори более одарено, чем наше с вами?
Хороший вопрос.
— Я… боюсь… я вынужден отказать. Зачем? В этом нет смысла. Даже если найдёте что-то. Явно, что этот дар будет слабым, никчёмным. И толку с него?
— Вам — может, и никакого. А мне — статистика. Вы ведь понимаете, что для научной работы статистика важна. Особенно, если эта работа идёт вразрез с догмами. Кроме того, имеется у меня одно предположение…
— Какое же?
— Дар, даже будучи не способным показать себя каким-то действием внешним, всё же влияет на своего носителя. Одарённые — сильнее, быстрее. И умнее сверстников. А это, коль данный факт подтвердится, позволит создать условия…
— Для появления новой элиты? — Ворон резко поднялся. — С рождения разделить людей на тех, кто может учиться и тех, на кого не след тратить ресурсы? Верно? А среди тех, кто учится, снова разделить всех по… уму? Дару? Как?
— Пока не знаю, — Эразма Иннокентьевича этот выпад нисколько не задел. — Но скажите, неужели вы в своей жизни никогда не задумывались, что, возможно, власть стоит отдать не тем, кто родовит, и не тем, кто просто вышел из народа, но тем, кто умнее прочих? Тем, кто сумеет распорядиться этой властью на благо всему обществу?
Оба-на, какая новая идея.
Прям до оскомины новая.
— Вопрос лишь в том, кто будет решать, что есть благо? — хмыкнул Ворон, которого подобный подход тоже не впечатлил.
— Да. Кто не жаждет славы военной или равнодушен к блеску золота, кто понимает, что успех государства зависит от того, как живут все его граждане, а не только избранные. И кто…
— Сдаётся, — Ворон позволил себе перебить коллегу. — Что ещё немного и эти ваши речи можно будет счесть крамольными.
— Увы… беда мира отнюдь не в том, что власть сосредоточена в руках родовитого меньшинства, — Эразм Иннокентьевич не испугался. — Беда в том, что большая часть этого меньшинства — идиоты. Или возразите?
— Боюсь, я пока не настолько близко знаком с кем-либо из власть имущих, чтобы делать выводы.
— Они вечно спорят. Грызутся. Противостоят друг другу и тратят время и силы на интриги, порой совершенно нелепые. Они воруют. А наворованное спускают за карточными столами. Они не думают о будущем. О народе. О державе. И при этом гордятся заслугами давних предков.
Нет, это не школа, а какой-то рассадник вольнодумства.
— А думаете, что будет иначе? Просто спускать деньги станут не на карты, а на лаборатории? Изыскания?
— Что плохого в изысканиях?
— Это смотря, что изыскивать. Вы там говорили про идею, которую можно извратить. Так вот… её извратят. Самым уродливым образом извратят.
Ворон потянулся и ткань пиджака затрещала.
Эразм Иннокентьевич молчал.
— Изыскания… изыскания ради изысканий. Разум, который поставит во главу угла целесообразность. А она бывает весьма далёкой от человечности. Знаете, было время, когда я считал, что душа — это выдумка попов. И вечная жизнь, и всё-то прочее — это лишь слова. Способ накинуть на шею вольного человека петлю. Как это… могу ли я, имею ли право встать над всеми.
— И?
— И дураком был. Признаю. Только голову потерявши по волосам не плачут.
Ворон коротко поклонился.
— Извините. Но я не буду принимать участие в вашей работе. Ничего личного, но ваши идеи мне не близки. Прошу понять правильно.
Понять его поняли.
Но правильно ли?
[1] Петербургский листок, январь 1915 г
Глава 12
Глава 12
Пятница.
Хороший день хотя бы потому, что впереди суббота. И Ворон ожил. Я видел, как накануне он допоздна метался по комнате, то подходил к двери, будто пытаясь решиться, распахнуть и сбежать. Ну или выйти, что глупо, потому что не так тут и высоко. Он даже руку вот как-то протянул, но убрал. Спрятал руки за спину, попятившись к двери. Потом рванул к окну, распахнул его и, высунувшись, лёг на подоконник. И дышал, сипло, натужно, будто мало ему было воздуха.
А к завтраку вышел бодр и свеж.
И с виду доволен жизнью.
Я, конечно, догадывался, что причиной тому — две капли, которые он дрожащей рукой вытряхнул на серебряную ложечку, и серебряной же булавкой смешал. А потом слизал и застыл так, с ложкой во рту, закрытыми глазами.
Посидел.
Разделся. Обтёр полотенчиком пот, который проступил по коже и так прилично выступил. Однозначно, зелье было не без побочки. Но помогло.
Ворон вон теперь улыбается, раскланивается. И Эразму Иннокентьевичу руку пожал, как будто и не было разговора накануне. Тот вот слегка нахмурился, явно не очень понимая, как перемену этакую расценивать. Но отказываться не стал.
А там и вовсе не до политесов стало.
Уроки никто не отменял. Пока.
— … и потому все, кто планирует принимать участие в выставке могут временно, с согласия классного руководителя, сиречь меня, — Ворон чуть наклонился, будто здесь были варианты. — Получить разрешение на учебу по индивидуальному плану.
Это я что сейчас пропустил?