Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 6 (страница 55)
— О чём?
— Что не дарник.
— Не знаю. Вроде мне и так неплохо, а вроде и… вот ты дарник. И Орлов. И прочие… а я?
— А ты нет.
— Ну да…
— Еремей тоже не дарник.
— Ага… не думай, я понимаю. Мне свезло и вообще… если б там в приюте остался, то долго бы ни прожил. Там две дороги — на фабрику или бандитам. А так… если подумать, то это ж мечта, а не жизнь. Мамка моя, когда жива была, говорила, мол, учись, Метелька. Хорошо учись и в люди выбьешься. В лавку какую устроишься, сперва-то так, на подмогу, а после, глядишь, коль старательным себя покажешь, и в приказчики выйти можно. Купишь себе рубаху красную и сапоги яловые, барские. Будешь целыми днями по лавке прохаживаться, а как надоест — чаи пить. С бубликами…
Он замолчал. Правда, хватило ненадолго.
— Она б порадовалась, если б узнала.
— Чему?
Как по мне, пусть жизнь приказчика не так и весела, как виделось Метелькиной матушке, но всяко безопаснее нашей нынешней.
— Как же… приказчик — это что? Так, мелочь. Перед каждым спину гнёт. А я вон, при доме, при благородных. И в гимназии всамделишней. И так-то… свезло.
— Ага, охрененное везение. То твари, то провалы, то лихие люди.
— Вот вроде умный ты, Савка, а простых вещей не понимаешь, — Метелька глянул снисходительно, и вправду как на человека неразумного. — Они ж везде. И твари, и провалы, и лихие люди. У нас вон сосед с ярмарки ехал. Телегою. С жёнкою и старшим сыном. Так их в лесочке прям и того… соседа на сосне вздёрнули, бабу его там же. Ну а сыну бошку проломили. Потом остатние все переругались, когда наследство делили. И жена его, ну, сына, тогда на всю улицу выла. Её и домой не приняли, и при доме не оставили, места, мол, мало. Так и пошла, молодою, в монастырь. Может, оно и к лучшему. Может, живая. Остальные-то и году не прошло, как перемёрли. Как и мои, и вся деревня. И я мог бы. Но выжил. И близ тебя выживу, даст Бог… и так-то… ты умеешь воевать. И я научусь.
— Научишься, — сказал я.
Странное чувство. Вот… ничего он такого не сказал, чего бы я сам не знал прежде. Да всё равно тошно. Потому и замолчали оба. И молчали до того момента, как Лаврентий Сигизмундович машину остановил.
— Фу, — он старательно отёр пот со лба. — А говорила мне матушка, что не надо оно мне… что на кой вот… что приличные люди извозчика берут, но нет же ж… заупрямился.
— Что ж вы так? — поинтересовался я.
— Сказали, что несолидно. На извозчике-то. Да и не всегда отыскать можно, что свой надобно… мало ли, куда и как ехать придётся. Вот и согласился. Так-то оно, вроде бы и ничего сложного, а вот поди ж ты…
— Ничего. Привыкнете. Коробки брать?
— Само собою, — Лаврентий Сигизмундович выбрался из машины и снова перекрестился. — Нет, нет, не все. Эти две оставьте, а вот те берите. Только аккуратно. Здание под комитет отвели недавно, и как обычно, переезд совместили с ремонтом, потому внутри некоторый беспорядок…
Это он мягко сказал.
Учёный комитет Министерства народного просвещения[42] расположился в солидного вида особняке. Вероятно, прежде особняк этот принадлежал лицу светскому и использовался для проживания. От тех времён остались хрустальная люстра небывалой помпезности и просто-таки угрожающих размеров да фривольная роспись на потолке. Как-то вот не сочетались у меня Министерство народного просвещения и пухлые ангелы, окружавшие не менее пухлых девиц в весьма условных одеяниях.
Там, под потолком, поблескивала позолота, а вот внизу едко пахло краской, вдоль стен поднимались леса, а сами стены постепенно меняли окрас с роскошного пурпура на болотную зелень, столь типичную для заведений казённых.
Суетились рабочие.
Кто-то что-то кому-то объяснял, при том матом… в общем, жизнь кипела. И мы в этом кипении как-то даже растерялись. Впрочем, Лаврентий Сигизмундович скоренько свернул в боковой коридор, где было не в пример темнее и тише. Правда, вонь краски стала совсем уж густой.
— Выделили… к счастью, от меня не требуется постоянно находиться в присутствии, но… — он прижался к стеночке, пропуская пару рабочих, которые тянули лестницу. — Иногда вот… приходится… появляться. Многие весьма недовольны моим назначением.
— Чем?
— Прошу, — Лаврентий Сигизмундович вытащил ключи и открыл дверь. — Всегда найдётся причина… одно дело инспектировать гимназии где-то там, на окраинах. И совсем другое — столичные заведения. А уж желающих быть к ним приписанным и вовсе…
Ну да, если так-то.
Должность открывает возможности. Пусть не совсем законные, но у чиновников издревле к закону своеобразное отношение сложилось
В кабинете было пусто.
Чтоб… я даже некоторое разочарование ощутил.
— Ставьте вон в угол. И погодите… должны были уже доставить… посидите.
Мы и сели.
А кабинетик такой, тесноватый, угловой и окошко одно, выходящее на задний двор. Я огляделся. А потом выпустил Тьму, которая тоже крутанулась. Ага… в углу фонит. И во втором. Артефакты? Самого Лаврентия Сигизмундовича?
Вряд ли.
Он тут бывает нечасто. Вон, пыли на полках скопилось. И запах такой, застоявшегося воздуха. И вещей не вижу.
— А… — начал было Метелька.
Я прижал палец к губам и головой мотнул.
— Латынь ещё на завтра учить, — Метелька умел соображать. — И этот… хранцузский. Вот на кой мне хранцузский?
— Чтоб был.
— Ну ладно. Может, и вправду. Вот поеду я за границу…
— Кто тебя выпустит?
Свечение стало чуть более ярким, и Тьма потянулась к источнику. Подслушивают? Пускай себе. Я запретил трогать. Ни к чему у людей вопросы вызывать.
— Мало ли. Вдруг да выпустят. Или вообще… выучусь и толмачом стану. Но я к чему. Ладно, на хранцузском люди балакают, а латынь на кой? Они ж все перемёрли!
— Кто?
— Латиняне.
— Сам ты латинянин. Древние римляне!
— Час от часу не лучше. Древние римляне тоже померли. Так на кой латынь учить?
— Не знаю, — я сказал это совершенно искренне, потому как действительно не понимал, зачем среднестатистическому гимназисту латынь. Вот сомневаюсь, что кто-то чисто из удовольствия читает перед сном размышления Цицерона.
Или кого там ещё великого? Аристотель? Или он греком был? Тогда надо не латынь, а греческий?
Впрочем, нашу беседу прервал Лаврентий Сигизмундович, открывший дверь:
— Идёмте. Это ж надо было… на типографии! Не доставили они! Я ведь с утра уточнял, говорили, что доставят! А теперь, стало быть, самому ехать, будто мне заняться больше нечем, как только по типографиям разъезжать…
Его возмущение было более чем искренним. И подозреваю, нервничать Лаврентия Сигизмундовича заставил не сам факт, что чего-то там не привезли, но необходимость снова садиться за руль.
— Идёмте, идёмте… это ж на другом конце города, будто ближе не нашлось… ни стыда, ни совести! Жаловаться буду!
С этою угрозой он дверь прикрыл.
Как ни странно, до типографии мы добрались довольно быстро, то ли раздражение придало сил, то ли в целом Лаврентий Сигизмундович начал осваиваться, но в ворота он вкатился даже на скорости.
Ну, чуть превышающей обычную его черепашью.
Располагалась типография, как и было сказано, на городских окраинах, которые со временем окраинами быть перестанут, но это через сотню-другую лет. Пока же здесь было дымно, чадно и людно. Дневная жара раскаляла низкие крыши. И воздух внутри цеха пропитался едкой вонью разопревших тел, краски и бумаги, железа, которое добавляло жару.
Грохот машин оглушал.
Суетились люди.
Правда, стоило приглядеться, и становилось понятно, что во всей этой суете присутствует некая упорядоченность.
— Туда, — Лаврентий Сигизмундович махнул куда-то вглубь цеха, а я, не удержавшись, выпустил теней. Тут, чуялось, было чем поживиться. И Призрак с довольным ворчанием, тотчас нырнул под громыхающую машину, из-под вала которой выползала бесконечная бумажная лента.
Мы прошли мимо.