Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 6 (страница 50)

— Будет щекотно.

— Ерунда. Это… это я перетерплю. И боли я не боюсь!

Ему просто обидно.

Это я понимаю. Именно обида и душила Серёгу. И пережитое унижение. И осознание, что в этой его личной войне, маменька выступает на стороне врага.

— Вы вдвоём дрались?

— Нет. Там… наставник был. Никиты. И… он его с малых лет учил.

Понятно, то есть к своему воспитаннику скорее всего привязан, а в Сереге видит угрозу. Хотя, может, тоже желает показать разницу, простимулировав к свершениям.

— А руку как?

— Ну… я ему в нос дал. Не сразу, а… а он повалил и выкручивать стал. Требовал, чтобы я сдался.

— Сдался?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не трус! — рявкнул Серега. — И… и я его не боюсь!

— И не надо. Чего бояться?

Он выдохнул резко так.

— Спасибо, Елизар. И вправду теперь не болит совсем…

— Серега, ты кому-нибудь говорил об этом?

Он покачал головой.

— Они решат, что я жалуюсь. А я не жалуюсь. Я… я просто вот… не знаю. Мама сказала, что это позор, быть настолько слабым. Что… что мужчина обязан быть сильным. Чтобы его уважали и вообще. А я вот… я тощий. И не хочу заниматься. И это её разочаровывает. И что мне больше внимания надо уделять настоящим мужским делам, а не всякой ерунде.

Женщины.

Честно говоря, иногда ставят в тупик. Поэтому молчу, хотя молчание даётся уже с трудом.

— И что она поговорит с Алексеем Михайловичем, чтобы… чтобы всё-таки определить меня в этот корпус. Что это поможет нам с Никитой найти общий язык. И вообще… это почётно. Возможности открывает. И грех такими бросаться. Что если я постараюсь, я вполне могу попасть в число свитских. А даже если нет, то с помощью деда и Алексея Михайловича всё одно сделаю карьеру. В генералы выйду.

Нет, логика в этом определённо имеется. Но какая-то ущербная, что ли.

— А ты её объяснил, что не хочешь становится военным? — уточнил я, хотя ответ уже знал.

— Да.

— А она?

— А она сказала, что это всё глупости. И что быть военным — почётно. И что мой отец был военным. И дед военный. И тот, другой, который отца отец, тоже служит. И что я просто упрямлюсь и не понимаю. Что такую возможность упускать нельзя! — Серега почти сорвался на крик. — А ещё она получила приглашение. В статс-дамы к великой княгине. Это… это очень почётно.[37]

— И при чём тут ты? — нить рассуждений я окончательно потерял.

— Маменька… она будет тоже на службе. У государя сестра часто в отъездах. Она и госпиталями занимается, и сиротскими приютами. И вечера проводит разные, благотворительные. Комитеты там. И матушке будет некогда со мною заниматься. Следить, чтобы я учился.

— А она следит?

Серега пожал плечами.

— Не особо. Но она сказала, что всё одно, она будет волноваться. А если я буду при Пажеском корпусе, то и на полном пансионе. И значит, обо мне позаботятся.[38] У неё на душе будет спокойно.

Ага. Только жить в этом пансионе Сереге будет совсем невесело.

— И ты боишься, что Алексей Михайлович согласится?

Серега кивнул.

Не зря боится.

Умный-то он умный, но, во-первых, Сереге в Пажеском реально безопасней будет. Ну, я так думаю, хотя… если он привлёк внимание, то и там достанут. Во-вторых, Аннушку свою Слышнев любит. А какой мужчина найдёт в себе силы отказать любимой женщине?

Тем более, когда та не звезду с небес требует.

То-то и оно.

— Да, — сказал Серега и понурился.

— Знаешь… а есть выход. Нам надо поговорить с ним первыми. И сказать, что ты хочешь сюда. Раз уж полный пансион нужен, то здесь он будет. Кстати, а Сиси куда? Если твоя матушка на службе?

— У Сиси Матрёна есть. И другие няньки. И ещё ей гувернантку наняли. Англичанку. С французским.

Понятно.

Понятно, что ничего не понятно, ну да ладно, разберемся. И с Матрёной, и с англичанкой, которая с французским.

— В общем так, Серега, — я протянул ему гимнастёрку. — Одевайся. Надо с твоим Алексеем Михайловичем связаться и…

И всё равно я собирался с Карпом Евстратовичем переговорить. Вот через него и передам просьбу.

— Но это потом. А пока… обед.

И не только.

Глава 24

В 8 часов утра мы пили чай — чуть тепленькую желтоватую водицу, — к которому прилагался микроскопический кусочек сахара и половина полуторакопеечного розана. В 12 часов раздавался звонок к обеду, состоявшему из трех блюд: во-первых, из «супа брандахлыста», приправленного манной или перловой крупой; во-вторых, из тончайших ломтиков вареной говядины какого-то подозрительного синеватого цвета, которую мы хотя и называли «мертвечиной», но все-таки ели… Третьим блюдом почти неизменно служила достопамятная «прошлогодняя каша». В пятом часу дня мы получали такие же порции чая, как и утром, а в девятом часу ужинали остатками супа и каши[39].

— Савелий, я бы хотел попросить твоего совета, — Елизар держался рядом с нами. Записка, которую Орлов передал Геннадию Константиновичу, своё сыграла. И Сереге, и Елизару нашлось место за столом.

Вообще за этими столами было довольно-таки пустовато.

Как там сказал Шувалов? Полсотни? Здесь самое большее — человек тридцать. И держатся они наособицу, кучками. В дальнем углу устроились совсем мелкие, верно, из подготовишки. Их легко можно было узнать по бритым макушкам. Сквозь коротенькую поросль волос проглядывала розовая кожа. И то ли из-за причёски, то ли по какой другой причине, но уши у всех казались одинаково огромными и оттопыренными.

Мальчишкам было неуютно. И ели они торопливо, жадно, будто опасаясь, что еду отберут.

Чуть дальше устроились гимназисты постарше. Кажется, я и кого-то из наших увидел. Точно. Хотел было помахать, но паренек спешно отвернулся, делая вид, что с нами не знаком, и желание налаживать социальные контакты само собой отпало.

— Без проблем, — ответил я Елизару, зачёрпывая борщ.

Борщ был, к слову, хорош. Густой, наваристый. И сметану подавали к нему в отдельных плошках. Ещё были плетеные корзины с крохотными булочками, которые поверху посыпали чесноком и травами. И теперь запах этот, пряный, дурманил.

— Попозже, — Елизар покосился на Орлова и прочих.

Учителя тоже обедали в столовой, но за отдельным столом. Он выделялся белоснежною скатертью и фарфоровой посудой.

Геннадий Константинович, прежде чем занять своё место, прошёлся по столовой. И убедившись, что все-то едят, вытащил часы.

Поглядел на них.

На другие, что висели над дверями. И снова на свои. Нахмурился.

— Не меня ждёте? — громко поинтересовался Ворон, заходя в класс. — Прошу простить, дела задержали… помогал молодым людям постигать тонкости грамматики. Сами понимаете, тем, кто только приходит к нам, порой приходится тяжко.

И улыбнулся.

То есть, это мы его задержали? Интересно. Георгий Константинович ограничился кивком.