Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 6 (страница 25)
— Его государь самолично экзаменовал. И рекомендательное письмо составил. И вот…
— И у тебя с этим Никитой конфликт?
— Не совсем. Он… он меня не обижает! — это Серега сказал очень поспешно, будто испугавшись, что я не то подумаю. — Он… он просто приходит. И такой вот весь из себя важный. Он меня старше. Но ведь всего на два года! А держится так, будто… сказал, что мне тоже надо в Пажеский корпус перевестись. И Алексей Михайлович спрашивал, не хочу ли я.
— А ты?
Серегу решили убрать?
— Я не хочу, — он резко отодвинул от себя учебник. — Я так и ответил. Пажеский корпус готовит офицеров. А я не хочу становиться офицером. И раньше вроде бы все соглашались, а теперь прямо как… не знаю. В один голос твердят, что почётно! И бабушка, и дед, когда заглядывает… что такую возможность упускать нельзя! Что надо пользоваться, раз появилась. Я и сам, без них, понимаю, что это отличная возможность. Для военного! Но я-то решил стать артефактором!
— И хорошо.
— А Никита морщит нос и говорит, что я трус и неженка.
— В следующий раз двинь по этому носу, — посоветовал я.
Серега задумался и мотнул головой.
— Нет. Он обидится. И за драку его наказать могут. А он отлично учится. И может, даже в камер-пажи попадёт.[19]
— А матушка что?
— Она говорит, что Алексей Михайлович желает мне добра. И что артефактор — это не престижно, а военных все любят.
— Чушь. Твой отец был военным, — это я произнёс очень тихо. — Но тебе не обязательно следовать по его пути. И лучше грамотный артефактор, который дело своё любит и в нём разбирается, чем офицер, что тянет службу и в душе её ненавидит. Понимаешь?
— Спасибо, — Серега улыбнулся и, кажется, выдохнул с облегчением. — Просто они все вот… твердят и твердят. А я… и только Сиси говорит, чтоб я их не слушал.
— Ну, слушать-то придётся, — сказал я. — Тут никуда не денешься. Но пока дают выбор — выбирай то, что тебе больше. А хочешь, я поговорю?
— С Никитой?
— Могу с ним. Или вот с Алексеем Михайловичем?
— С ним вряд ли получится, — подумав, сказал Серега. — Он почти всё время занят. И он как раз просто спросил и сказал, что я должен подумать хорошо. И если захочу, то ему сказать.
Что ж, хоть кто-то там разумный.
Даже матушка жаловалась, что он вовсе с этой работой о жизни забыл.
— Тяжко матушке одной?
— Нет. Она довольна даже. Больше никто о ней дурного слова сказать не смеет. И даже упомянула, что, возможно, ей в свиту цесаревны войти предложено будет. Но это ещё не точно. Она полагает, что если всё так и дальше пойдёт, то Сиси точно получится фрейлиной сделать. А Матрёна важная ходит такая. Смешно.
И улыбнулся. С таким вот облегчением.
— А в целом? С этим Никитой они как? Поладили?
— Да. Матушка… — пожалуй, не стоило спрашивать, поскольку Серега опять помрачнел. — Она говорит, что мне стоит брать с него пример. Он… и отличник, и сильный, и фехтует отлично. Алексей Михайлович им гордится.
— А тобой, что, нет?
— Не знаю.
Всё-таки Серега, несмотря на способности, оставался ребенком. И у меня появилось желание постучать Аннушке по лбу. Ну да, понятно, что она желает наладить отношения с пасынком. Но не за счёт же сына!
— Знаешь… он мне показался умным человеком.
Человеком ли? Но на этом тоже внимание заострять не буду.
— А такой понимает, что мир этот большой. И что в нём всякие люди нужны. Ну вот если так толкают на военную стезю, то скажи, что можешь стать военным артефактором.
Не знаю, есть ли тут такие.
— Будешь делать там… не знаю, снаряды или ещё чего.
— Пожалуй…
— Хотя как по мне, Серега, офицеров куда больше, чем грамотных артефакторов. А значит, последние — куда ценнее. И для армии, и для мирной жизни. Поэтому не позволяй себя принижать. И способности свои. А если что, то бей прямо в нос.
— Он сильнее.
— Тогда… я тебе покажу пару ударов.
— Подлых?
— Подлее некуда, — заверил я.
Ну да, кто ж ещё ребенка плохому научит.
— Это… — глаза заблестели. — Нехорошо… неблагородно.
— Ай. В жизни оно обычно как раз нехорошо и неблагородно. И вообще, нефиг нарываться…
На этой позитивной ноте разговор пришлось прервать, ибо хлопнула дверь и в классе вместо Павла Юрьевича появился директор. А с ним — Ворон. Причём директор выглядел обеспокоенным, а вот Ворон… он улыбался. Уголками губ. Это даже не улыбка, скорее намёк на неё.
Директор махнул рукой, разрешая садиться, и вздохнул, сказав:
— С огромным сожалением вынужден сообщить вам…
Что-то мне уже не нравится.
— … несчастный случай…
Класс зашумел, загомонил разом.
— К счастью, Павел Юрьевич остался жив! — поспешил заверить директор. — Однако травмы, полученные им, таковы, что потребуется длительное лечение.
Чтоб…
Мысленно материться — не тот эффект, а вслух нельзя. Не поймут. А то и снова в карцер отправят.
— И я верю, что после Рождества он вернется к нам, однако пока, увы, он никак не сможет исполнять свои обязанности… и потому мне не остаётся ничего иного, кроме как перепоручить вас многоуважаемому Егору Мстиславовичу.
Вот падла.
Это я не про директора. Это я про Ворона. Душу на кон готов поставить, что этот несчастный случай случился не сам собой.
— Очень надеюсь, что вы поможете ему освоиться. И в целом… — директор осёкся и махнул рукой, добавив. — Поладите.
— Всенепременно, — заверил Ворон и улыбка его стала шире. Правда, если со стороны, то была она такой, слегка неловкой, неуверенной даже. И выражение лица соответствовало. Будто бы ему и самому до крайности неудобно, что подобная ситуация имеет место быть. И что в силах своих он вовсе не уверен.
И будет стараться.
И всё-то сразу.
Как есть падла.
— Что ж… — Ворон заговорил, когда за директором закрылась дверь. — Мне очень жаль, что подобное произошло…
— А что произошло⁈ — выкрикнули с места.
— Что? Тут… не думаю, что сие есть тайна. В школе мало что бывает тайной, — и долгий взгляд на меня, этакий, намекающий. — Павел Юрьевич попал под машину. Грузовик. Водитель был пьян, и это прискорбно…
Кто-то сдавленно охнул.
— Однако Павел Юрьевич остался жив. И пусть пострадал, но современная медицина способна творить чудеса. А мы с вами постараемся сделать так, чтобы по возвращении своём Павел Юрьевич застал порядок и ещё раз порядок.