Екатерина Насута – Эльфийский сыр (страница 45)
– Бывает, – миролюбиво ответил Ведагор, отирая пальцы платком. На коже горел след от невидимой силы, черной и мерзкой, вызывавшей острое желание собрать всю силу, какая есть, и ударить…
Но Ведагор вернулся в машину.
Задумался…
Что бы здесь ни происходило, это Волотову не нравилось категорически. Оставалось понять, настолько ли, чтобы вмешаться, или следует ограничиться докладом… И если так, то кому докладывать?
Особняк был роскошным.
Два крыла.
Колоннада.
И ощущение некоторой чрезмерности всего, что этих вот беломраморных колонн, устремившихся ввысь, что лепнины и украшений, плотно обживших стены здания.
Витражей, вовсе выделявшихся яркостью своей средь общей сдержанной белизны.
Каменные химеры.
Красная дорожка…
И хозяин, не спешащий навстречу. Он замер на верхней ступени в позе величественной, но напрочь неестественной. Надо же…
– Рад, что вы нашли время откликнуться. – Свириденко все же протянул руку первым и пожать попытался крепко. А вот Ведагору пришлось сделать над собой усилие, чтобы выдержать это пожатие. Тьма, поразившая клены, в Свириденко давно обжилась. И теперь ощущалась даже сквозь шелк перчаток.
– Рад, что меня пригласили… – нейтрально отозвался Ведагор. – У вас чудесный дом…
– О да… мой отец постарался произвести впечатление… он был весьма… как бы это выразиться… самолюбив? Пожалуй… Наш род не может похвастать древностью, вы это знаете… и отца весьма задевал данный факт. Вот он и пытался выразить свои ощущения и надежды в камне.
Камень был мертвым.
Многие полагают, что камень изначально мертв, но это лишь для тех, кто не способен его слышать. Ведагор вот слышал. И матушка… И могли бы рассказать многое, ведь у камней тоже есть память. И сила в них, землею дарованная, тяжелая, неподъемного свойства.
А этот камень был мертв.
Обессилен. Будто вытянули из него все-то до капли. Он еще стоял, держался, но Ведагор кожей ощущал, сколь ненадежны эти стены, и колонны… что хватит малости, чтобы белый мрамор осыпался песком.
– Мне же осталось хранить то, что есть. Я и храню, хотя, конечно, есть искушение переделать… в современном стиле.
– Память нужна, – нейтрально ответил Ведагор.
– Это да… отец тоже говорил, что нужно помнить… обо всем нужно помнить, особенно об обидах.
– И об обидах.
Странный разговор.
И неприятный дом. Даже не в мертвом камне дело. А вот то ощущение чрезмерности внутри становится слишком явным. Огромный пустой холл. Статуя обнаженной девы на постаменте. Сложная каменная мозаика пола. Потолок с лепниной и росписью, причем донельзя знакомой росписью…
– Отцу хотелось впечатлять гостей, – сказал Свириденко, заметив интерес. – Вот он и решил воссоздать то, что считал прекрасным.
Сикстинская капелла и вправду была прекрасна.
И не только росписями.
Камень ее помнил и прикосновения рук мастера, и его силу, сохраненную им и преумноженную светом собиравшихся на службы людей. Он и оживлял саму капеллу.
А дом… дом убивал всех, кто в нем.
Неужели сами этого не ощущают?
– Если вам интересно, я проведу экскурсию… К слову, у меня отличные коллекции.
– Чего?
– Живописи. И столового фарфора. Оружия опять же. Отец любил оружие… Я тоже. Охотничье большей частью… А вы коллекционируете что-то?
– Камни, – сказал Волотов. – Я коллекционирую камни.
– Драгоценные?
– Некоторые – да… – Сложно объяснить тому, кто не слышит и не понимает, что важен не внешний блеск и сияние камня, но запертая в нем сила.
А она бывает очень даже разной.
Анфилада.
И снова колонны. Лепнина. Картины и оружие. Сабли, шашки, палаши… парадный доспех и какие-то стяги, но с гербами Свириденко.
– Обед? До приема есть еще время… вам покажут ваши покои.
– Надолго не задержусь.
Братца выловит, уши надерет, и можно домой… или не домой.
Будет видно.
– Понимаю, дела… я сам тоже предпочитаю жить в столице. И бизнес требует постоянного внимания. Ни на минуту не упустить. Наташенька, прикажи накрывать в малой столовой. Извините, большая даже для меня чрезмерно пафосна. Мой отец был очень честолюбивым человеком и мечтал, что род Свириденко станет великим и могучим…
– Кто о таком не мечтает?
– Именно… И здесь, в родовом имении… – Свириденко произнес это престранным тоном, – особо ощущаются его надежды. Но увы… моя матушка не смогла дать ему детей… а я до сих пор вот не женился.
– Не нашли достойной?
– Как сказать… это старая история. Но последствия ощущаю по сей день, да…
Череда дверей.
И снова ощущение пустоты, будто этот огромный дом – одна большая декорация, и та не особо правдоподобная.
– Но надеюсь, что сумею исправить все… очень надеюсь… женщины порой так упрямы… бестолковы… даже когда пытаешься им помочь.
Ментальным подавителем?
Столовая была малой только по названию. Огромное помещение, пустое и гулкое. Тот же мертвый камень, лепнина и позолота. Разве что легкие окна в пол несколько выбивались. И солнце, пробиваясь сквозь них, заставляло морщиться молодую женщину в алом платье.
– Моя дочь, Офелия, – представил ее Свириденко. – И единственная наследница…
Женщина одарила Ведагора очаровательной улыбкой. И сама она была красива.
Пожалуй.
Фарфорово-белая кожа. Темные волосы. Тонкие черты лица. Брови вразлет и огромные ярко-синие глаза.
Изящные пальцы.
И то же ощущение тьмы, но Ведагор заставляет себя поцеловать эту руку. И говорит что-то донельзя любезное.
– Красивое имя… необычное, как вы. – Ведагор позволяет себе убрать руку. И Офелия смеется, поясняя:
– Дед придумал… ему очень хотелось, чтобы хотя бы внуки стали настоящими аристократами. Вот и выдумал…
На шее Офелии сияют рубины. И немалой стоимости.
Браслет тоже неплох, как и шпильки, украшенные рубиновыми звездочками. Впрочем, в ней нет той избыточности, что царит вокруг. И пожалуй, ее дед мог бы порадоваться.
У внучки получилось выглядеть аристократично.