Екатерина Насута – Эльфийский сыр (страница 33)
– Не искать… взглянуть. Возможно… как бы это выразиться… – Яков Павлович протянул очередную шляпку с широкими полями и ягодами вишни, правда, огромной, размером со сливу. Краска с бочков ее облезла, поэтому вишнеслива казалась слегка плешивою. – Ощутить… близкую вам силу… энергию… понимаете, сложно быть пекарем и не испачкаться в муке. Образно говоря.
Шляпку Софья Никитична все же взяла, маленькую и почти без украшений.
Для Даньки.
А то не дело это, когда ребенок на солнце и без шапочки. В макушку напечь может.
– Тогда… идем. Думаю, стоит поздороваться с Глыбой. Все же мы были представлены и невежливо будет не подойти, – решила Софья Никитична, очки поправив.
И прислушалась.
Пока она не ощущала ровным счетом ничего, но Яков Павлович прав. Нельзя находиться рядом с тьмой и остаться чистым.
– Доброе утро, – поздоровалась она первой, решив про себя, что вряд ли Глыба знаком с подобными нюансами этикета. – А мы решили погулять и вас вот увидели. И подумали, что будет вежливо поздороваться. Вы отдыхаете?
Глыба покачнулся и уставился пустыми глазами.
Выдохнул…
Боги, он вообще знает, что у человеческой печени есть пределы? А стоматологи рекомендуют чистить зубы… хотя бы изредка.
– А… – протянул Глыба. – Здорово.
И лапищу протянул, которую Софья Никитична не отказала себе в удовольствии пожать. Удовольствие, конечно, было сомнительным, но случай того стоил.
Отклик она ощутила.
Знакомый отклик. Тяжелый… И сколько ж в нем тьмы?! Хотя теперь понятно, почему он столько пьет. Пусть дара нет, но чувствует эту тьму в себе, что жива она там, ворочается, пожирает или, скорее уж, дожирает душу. Вот Глыба и норовит залить боль водкой.
Не поможет.
Софья Никитична руку убрала и, улыбнувшись еще шире, поинтересовалась у стоящего за Глыбой парня:
– А вас как зовут? – И тоже руку протянула.
– Колька…
– Николай, стало быть…
Та же тьма.
– Владик…
А этого лишь краем затронуло, и морщится он, потому что прикосновение тьму растревожило. И страшно ему, и тянет бежать.
Но кровь уже пролил.
И…
Пусть Чесменов решает… с остальными здороваться не вышло, но по рынку Софья гуляла долго, с полным осознанием важности дела. Да и тьму, с которой успела познакомиться, она теперь слышала довольно ясно. И уже на берегу реки, такой знакомой, глянув в спину Даньке, которая, получив шляпку и мороженое, ускакала в закат, сказала:
– Они почти все замарались…
– Сильно?
– Глыба убивал. Много… и… сам. То есть своими руками… то есть… – Софья Никитична замялась, подбирая слова. – Не из пистолета или ружья. Эта кровь, пролитая прямо, не опосредованно…
Она позволила себе выдохнуть.
От реки несло тиной. В одном месте стена камыша и рогоза расступалась, выводя на длинную песчаную косу. Имелся здесь и настил, ныне облюбованный Данькой. Она плюхнулась на сизые доски, стянув старые босоножки, и болтала ногами в мутноватой воде.
– Есть еще несколько похожих, но слабее… Остальные… ты прав, нельзя быть пекарем, не испачкавшись в муке. На некоторых крови нет, но тьма их уже коснулась. И еще…
Софья Никитична сжала пальцы, позволив своему дару выбраться.
– Я не уверена, конечно… я все-таки учиться училась, но как бы… частным образом… и практики, сколь понимаете, не имела обширной. Но эта тьма… она не просто от пролитой крови. Боюсь, они коснулись чего-то очень-очень старого… и опасного.
Яков Павлович нахмурился.
– И нет. – Тьма распустилась на ладони шелковым цветком. – Теперь я точно не уеду.
На ирис похож.
Ночной.
Тот, который еще считают цветком некромантов.
– Красивый…
– Полагаешь?
Полупрозрачные лепестки шевелились. И подумалось, что впервые она показывает этот цветок не наставнику, человеку – если, конечно, человеку – хмурому и нелюдимому, согласившемуся учить Софью Никитичну лишь по просьбе императрицы, но… постороннему?
Или не совсем чтобы постороннему?
– Дар проявился довольно поздно, – призналась она. – И получилось… Понимаете, матушка моя природница. Батюшка – по земле больше… а тут вдруг темный дар. Скандал случился. Потом, правда, вспомнили, что некогда в роду батюшки был некромант немалой силы, но после дар ушел…
Да и сам некромантический передается весьма своеобразно.
– Но все одно… это же диво до чего неприлично. В те времена. Особенно девице… вот и… – Софья замолчала. Как объяснить молчаливое батюшкино неодобрение. Матушкин холод. Сестер, которые тотчас стали сторониться, будто она, Софья, не некромант, а…
Про то, как она стала вдруг чужой.
– Потом еще та история… почему-то сочли, что это из-за моего дара. Что некромантический дар рушит слабую женскую психику.
Над рекой кружились стрекозы. Мелкие, юркие и огромные, синие, что не летали – скользили по воздуху с важностью тяжелых вертолетов.
– К счастью, дар был слабым, и справлялась я с ним легко. И быстро научилась никому не показывать. Делать вид, что его вовсе нет.
Как научились делать вид и родители.
– А ваш супруг?
– Его, кажется, такая ерунда нисколько не заботила. Хотя уже тогда, после свадьбы… позже… дар прибавил в силе. И я позволила себе приобрести… некоторые книги. Занималась сама… Потом беременность. Целителям хватило головной боли.
Софья Никитична позволила себе улыбку.
– А там снова прирост… тогда уже я вышла на четвертый уровень… неофициально если… понимаю, что стоило встать на особый учет, но…
Это означало бы службу.
Да и в голове по-прежнему прочно сидела мысль о неприличности.
Женщина-некромант.
И сильный.
– А там всего понемногу… поездка эта… коровы… я бы и раньше к Ванечке отправилась, но сами понимаете, таких, как я, эльфы не любят… Думаю, дочь поэтому и спряталась от меня в Предвечном лесу, что меня бы в него никогда не пустили. И не пустят. Но…
На водной глади пошли круги, выдавая, что там, в черно-зеленой воде кто-то да обретается.
– На границе остановиться позволили. И жила я там некоторое время… молоко пила. Тогда-то дар и совершил сперва один скачок, потом и другой… Мой наставник, правда, сказал, что дело не только и не столько в молоке. Наш дар весьма зависит от состояния души. Что… испытания весьма способствуют его развитию. Поэтому обычно сильные некроманты… не самые приятные в общении люди.
Софья Никитична развеяла цветок.
А ведь долго держался, и, главное, почти без усилий…
– Значит… – произнес Яков Павлович презадумчиво, – ты ирисы любишь…