Екатерина Насута – Эльфийский бык 3 (страница 54)
Белесые статуи проглядывали во тьме.
— Это одна генеральская вдова жила. С сыном. Очень им гордилась. Мол, чиновник и карьеру в Петербурге делает. А сама она знатного очень роду, потому прадеда будто и не замечала… сгинул её сынок. На дуэли. Кто-то там то ли невесту, то ли жену опозорил и всё. Вдова же горя не вынесла и зачахла. Племянник её троюродный дом и продал.
— Вы всё так помните?
— У нас хорошая память.
— И что в этих домах сейчас?
— Прошу, — Офелия остановилась у ограды. — Мой прадед и дед просто покупали… они были довольно злопамятны.
— Они?
— Ладно… можно подумать, это лишь наш недостаток. О мстительности Волотовых легенды ходят.
— Её несколько преувеличивают, — Ведагор коснулся ограды и руку одёрнул.
Тьма?
Вот тут?
Прямо в центре городка этого? Или…
— Тише, — Офелия провела пальчиками по его ладони. — Она не любит незнакомцев. Она как раз очень пуглива… знаете, оказывается, что в старых домах столько всего хранится помимо альбомов и писем… хотя и письма бывает интересно почитать.
Калитка открывается.
Беззвучно так.
И Ведагор делает шаг.
Тьма внутри него приходит в движение, она вдруг обретает силу, которую и обрушивает, пытаясь смять возведённый барьер. И удар силён. Настолько, что дыхание прерывается, а во рту появляется характерный привкус крови.
— Ну-ну, — ладошка Офелии ложится на спину. — Спокойно… я сейчас… тише, дорогая, этот человек нам пригодится.
Теперь её лицо было не просто бело — мертвенно. И темные глаза казались в нём двумя провалами, сквозь которые на Ведагора смотрела нечто:
— Знаете, мой отец всегда хотел сына, — Ведагора подхватили под локоть и помогли разогнуться. — А я с детства только и слышала, что я гожусь лишь на то, чтобы род продолжить…
— И вы обиделись? — голос звучал резко.
— Сначала. Нет, не подумайте. Папа меня любил. Очень. Он знал, что мне тяжело жить… там, дома… одиноко, тоскливо. Вот и разрешил выбрать новый. Любой из этих. А попросила, и все бы отдал. Но зачем мне все? Мне этот понравился. Самый красивый. Вообще отец хотел сделать музей. Там… или вот гостиницу. Или музей и гостиницу. У нас много домов.
И все-то они — одно целое.
— Меня отправили сюда с няней и гувернанткой… очередной. Если бы вы знали, как тяжело найти хорошую гувернантку. Все-то мои больше думали о себе. Или вот о папеньке. Почти каждая мечтала его очаровать и выйти замуж. Чтоб как в той дурацкой книжке. Почему пишут такие книжки, в которых ни слова правды, а одни лишь нелепые мечтания? Но ладно… я бы, может, и приняла в ином случае. Если б они приняли меня. Но нет, я была лишней в их планах. Или инструментом. Даже не знаю, что хуже, когда тебя не замечают или когда начинают активно пользоваться, внушая, что папеньку надо пригласить, что… врали, врали…
Дом приближался.
Конкретно этот выглядел похожим на все провинциальные особняки позапрошлого столетия. Белизна стен. Колонны, низковатые и широковатые, лестница.
Статуи.
Портик.
И всё-то какое-то… простоватое. Обыкновенное. Если не считать тьмы, что свернулась там, под землёй.
— Это очень раздражало…
— И вы начали их убивать?
А ведь тьма не сожрала этот дом. Скорее уж она обжила, свила гнездо, пропитав собою камень и связав его, переродив в нечто… странное, извращённое. Если камень Свириденковской резиденции был мёртв, то этот вернули из мёртвых.
— Мне было тринадцать… или уже четырнадцать? Не помню… я услышала, как Викуся, которую я полагала подругой… у меня ведь не случалось подруг, и вдруг Викуся… милая, светлая. Такая любящая, чудесная, всегда готовая выслушать и помочь. И тут она болтает по телефону. Рассказывает, что у неё с отцом роман… конечно… она ведь была симпатичной, а он молод и холост… и в целом у него часто случались увлечения. Я понимаю. Не осуждаю… а она говорила, что забеременела. И что теперь он на ней женится. И что меня они отправят куда подальше. В закрытую школу. Зачем я, когда она родит мальчика?
— Обидно.
— Не представляете, насколько. И горько. Горько-горько. Я ведь любила её. И отца. А тут такое. Я убежала. В дом. На чердак… на чердаке я часто пряталась. Проводила время… там много странных старых вещей. Мне нравилось разбирать их. Листать альбомы, смотреть на лица давно умерших людей. Примерять их вещи. Представлять, как они жили, раньше, до меня… погодите. Она… не всегда готова принимать гостей.
Офелия сама коснулась двери и замерла.
А потом легонько толкнула её:
— Там я и нашла… это. И ещё письма. Много писем… здесь когда-то жил Завьянцев… обычный помещик, кстати, не из дурных. Хозяйственный, как я поняла. А ещё очень увлечённый историей.
Вот… кажется, Волотов точно знает, отчего все беды — от чужих чердаков и историков-любителей.
— Он раскопки проводил. Всё мечтал откопать место древней битвы. И даже полагал, что здесь где-то скрыт курган, в котором погребли Светозара Волота… это ведь ваш предок, верно?
— Верно.
Тьма пронизывала дом.
Какая-то… каменная некромантия, что ли?
— Не волнуйтесь. Она не тронет вас… она даже может забрать ту часть, которую вы посадили на поводок. Мой отец достаточно наивен. Мужчинам часто не достаёт гибкости. Так вот, Завьянцев и раскопал то, что он счёл доказательством своей теории.
— Покажете?
— Конечно… а отцу не показала. Он меня очень огорчил тогда… и потом. Вот.
Гостиная.
И ощущение, что эта гостиная застыла во времени. Лет… пятьдесят? Шестьдесят? Все сто? Темное дерево и лёгчайшая вуаль пыли, которая стирает острые грани. Сумрак в зеркалах. Тяжеловесная мебель по моде прошлого века. И тут же — шелковые ширмы в псевдояпонском стиле.
Впрочем, внимание Ведагора привлекли не они, но высокий столик.
И предмет, на этом столике лежащий. Сперва он показался просто куском угля, таким вот кривоватым, чуть обломанным и в разломе виднелась неровная сланцевая структура этого куска.
— Он думал, что это зуб дракона, представляете? — Офелия осторожно взяла осколок в руку. — Я читала дневники… письма. Он писал о находке и в Москву, и в Петербург. Всем знакомым и незнакомым тоже. В академию наук вот… а никто не ответил. Наверное, его сочли обыкновенным провинциальным дурачком, увлеченным, конечно, наукой, но ничего-то в ней не разумеющим.
Тьма сочилась из обломка, будто кровь. Она падала на пол, чтобы впитаться в него, и уже расползтись дальше.
— В столицах больше не верили в Чёрного хана. То есть, верили, что такой был и земли разорял. Всё же множество свидетельств, но это… обычно. Да? Нормально даже, если подумать, для того времени…
Сейчас, сбросив маску папиной доченьки, она, пожалуй, нравилась Ведагору куда больше.
— Но вот магия, мистика и драконы… драконы в историческую канву точно не вписывались. Хочешь подержать?
— Нет, — Ведагор покачал головой. — Что это на самом деле?
— Сердце. Осколок сердца. Верите, что даже у тьмы есть сердце? И когда-то давно его разбили. Человек бы умер, а она вот жива, только сердце болит… Я нашла его на чердаке. Плакала, плакала… сильно плакала. И хотела, чтобы она умерла. А потом поняла, что могу это сделать.
И сделала.
— Я… когда я взяла эту вещь в руки, многое стало иначе, — Офелия прижала обломок к щеке и зажмурилась. — И многое ещё станет… иначе. А будет ещё иначе, когда я получу вторую часть. Тогда сердце станет целым. И боль утихнет.
— А вы знаете, где эта вторая часть?
— Конечно, — ответила Офелия. — И знаю, что ты поможешь её получить. Если, конечно, не хочешь, чтобы все здесь умерли… это будет немного неловко, но…
Глаза её заволокла тьма.
— Но у тебя ещё есть время. У нас всех есть ещё немного времени.
Глава 22
О том, что каждому покойнику свое время