Екатерина Насута – Эльфийский бык 3 (страница 20)
— Но я человек разумный. Без повода никого не трогаю. Так что просто не давай мне повода. Собирай своих засранцев и вали… пока можешь.
— Это ты, Черноморенко, — Алексин аж покраснел. — Ты сам… собирай… собирай своих выблядков…
Это он зря.
Хорошие ребята. Бестолковые только, но это от неприкаянности и избытка дури.
— … ты не представляешь, с какой силой вы связались! Думаешь, это вот всё? Тут ведь не только мы… тут ведь…
— Значит, не только вы и поляжете, — Черноморенко сплюнул и отпустил жертву. — Ты ж меня знаешь, Алексин. Я сдохну, но с места не сойду.
— Больной.
— Как есть, больной. Так что ты там передай, чтоб подумали, надо оно вам, с таким больным связываться? Лучше уж скидывайте контракт…
Алексина перекосило.
Интересно с чего бы? Не с того ли, что скинуть этот контракт не так просто?
— И возвертайтесь в свои там… живите мирно и будет вам счастье.
— Ты… не понимаешь.
— Да куда мне… я ж тупой.
— Ты действительно не понимаешь, — он покачал головой и отступил. — У нас выбора нет… тебя ж самого по голове не погладят, если бойню устроишь. Да и правду говорю… у моего нанимателя есть защита. И кому замять это всё… и вообще… меняй сторону, Черномор. Вот что ты видел, помимо задницы? А тут… деньги хорошие. Хватит и тебе, и семье… да внукам останется! Документы. Жизнь… уважение.
— Знаешь, Алексин, — Черненко и отступил на шаг. — Шёл бы ты… к своим. А то ж руки прям чешутся опять тебе морду поправить.
— Ну… смотри… я предупреждал.
Алексин отступил.
И пара мордоворотов, сопровождавших его, тоже отступили. Ишь ты… «Вепри» ныне мордатые пошли. И силушкой от неё веет.
— Вот… скотина, — Петрович сплюнул. — Идём, что ли?
— Отступаем.
Поворачиваться к Алексину спиной Черномор не собирался. Не тот человек.
Три шага.
Белая спина. Пиджак пузырём вздувается. Видно, ехали не всерьёз, на прогулку… руки в карманы лезут.
— Внимание, — тихо произнёс Черномор.
Четыре.
Алексин сжимает кулак.
— Мишка, по готовности…
Пять.
Рука выбирается из кармана, явно тянет что-то… зажигалку? Курить решил, паскуда?
— Дядько… — Мишка вдруг шагнул вперёд. А в следующее мгновенье зажигалка полетела на землю. и земля содрогнулась, расползаясь широкой трещиной. Она стряхнула с себя людей, и Черномор кувыркнулся, ударившись плечом, а потом встал ровно для того, чтобы увидеть, как на них несётся чёрная волна силы.
Он ощутил дыхание её.
Смертный холод
Вот… твари!
И поднявшись на колено, выставил щит, понимая, что сил его, ещё недавно таких немалых, не хватит, чтобы подавить эту вот волну.
Паскуда.
Как есть паскуда.
Запретный артефакт⁈
А потом увидел, как Мишка встряхивает головой, и коса его дурацкая рассыпается. Как вспыхивают золотом волосы и летят навстречу тьме, пробивая её насквозь. И следом вспыхивает уже тьма, впитывается, а волосы, наполненные этой вот силой поднимаются, раскрываются то ли хвостом павлиньим, то ли хреновым нимбом. Главное, что поверху будто искры проскакивают.
— Дядько… — голос у Мишки тоже удивлённый. — А можно, я отвечу? А то чего они…
— Ответь, Мишенька, ответь… — Черномор дрожащею рукой пот со лба стёр. — А то и вправду, чего они…
Мишка выкинул руки и с раскрытых ладоней сорвались клубки черноты, которые устремились к скопищу машин. Причём как-то так скоренько устремились…
— Очередью, Миха! Очередью глуши… — подскочил Васька и спохватился тут же. — Это… предупредительной… очередью.
Что-то бахнуло.
И потом снова. Громыхнуло. Завоняло разлитым бензином, а потом и вовсе гарью. Впереди, подскочив, кувыркнулся в воздухе военный джип, чтобы рассыпаться от удара о землю. Дымил паркетник, выпуская клубы черной копоти.
— Хватит уже, — Черномор не без опаски приблизился к Мишке, волосы которого шевелились, точно змеи. — А то ещё выйдет чего… не того.
— А того — не выйдет, — поддержал Петрович. — Ишь… хорошо уходят. Но вернутся. А я тебе говорил, что надо вышки ставить.
— Ты мне говорил, что надо силосные ямы копать!
— И ямы. А над ними вышки. Пулемётные. Чтоб силос не воровали. А то ж люди пошли, ни стыда, ни совести.
— Маруся, — Иван чувствовал себя… да отвратительно чувствовал.
Нет, оно, если разобраться, то он не виноват.
Или виноват?
Никто ж не заставлял пить. А он пил. И не пойми что. И потом тоже… пусть даже тут репортёров нет и в газетах о его дури не напишут, но этот факт успокаивал слабо.
На газеты было плевать.
На тех, кто их читает, тоже.
А вот перед Масусей показаться было даже не боязно — стыдно. Будто вот он взял и выходкой своей перечеркнул всё прекрасное, что было. Хотя если подумать, то что было-то?
То-то и оно, что лишь дурь.
То яма.
То дом развалят.
То вовсе коноплёй поля засадят, разрешения не испросивши. А теперь вот и это ещё. И спрятаться бы. Выждать денёк-другой… бабушка вон и за пару часов успокаивалась, но с другой стороны, мало ли что за эти пару часов произойти может?
— Да не боись, — сказал Император уверенно. — И вообще, ей от тебя деваться некуда. Видишь.
И показал блог бабушки.
С поздравлениями.
— Так что цветы в зубы и пошёл извиняться.
Собственно говоря, Иван так и поступил. Цветы или нет, но лозоцвет, сжалившись, не иначе, сообразил ветку с ярко-лиловыми и бирюзовыми листочками, которая выглядела вполне себе оригинально. И ещё чемодан вернул, почти даже целый. Во всяком случае одежда в нём была мятая, но относительно чистая. А что дыры… мода такая.
Иван это себе и повторил.