Екатерина Насута – Эльфийский бык 3 (страница 122)

— И за меня⁈

— И за тебя.

— Вот… вот знаешь… это нечестно! Я тебя, между прочим, спас!

— И я тебя.

— Тогда тем более…

— Кошкин… — Василиса голову наклонила. — Ты сам себе противоречишь. То ты жениться не хотел, то теперь возмущаешься, что я за тебя замуж не иду. Ты голову-то включи. Ты меня знаешь сутки. Какой замуж? Какая женитьба? Может, я храплю по ночам. Или сухари в кровати ем.

— А ты ешь?

— Женись и узнаешь. Самые страшные тайны обычно вылазят после свадьбы… — мрачно произнесла Василиса.

— Так как я женюсь, если ты против.

— Вот! — Василиса подняла палец. — А если серьёзно… это всё сила. Твоя, моя… здешняя. Кипит. Перекипит и успокоится.

— Думаешь? Подвинься. Тоже выложился, ноги не держат.

Бык пыхнул тьмой, но пересложился, растягиваясь из кресла в диван. А ничего так… удобно.

— Знаю… да и не стоит тебе со мной связываться.

— Между прочим, одна весьма уважаемая дама из числа Перворожденных как-то сказала мне, что когда я встречу свою судьбу, мир встанет на край гибели… ну или как-то так. Эльфы и без того выражаются своеобразно, а уж эта-то… у меня ощущение было, что стоит мне влюбиться и всё, миру трындец и безоговорочный. Знаешь, как оно на нервы давит? И битва героическая, в которой я буду сражаться, живота своего не щадя… а мне мой живот очень даже дорог.

Василиса фыркнула.

— Но если так… тебя я встретил? Встретил. Мир стоял на краю гибели? Стоял. Сражался? Сражался. Живота не жалея. Мне честно говоря, неплохо так прилетело.

— Целитель нужен?

— Не, уже прошло… так что не перекипит. С другой стороны, спешить мне некуда. Катастрофу вон нужно ликвидировать. Экологию восстанавливать и всё такое… а ваш Подкозельск рядышком, считай. Вот и будет время познакомиться поближе.

— Вряд ли.

— Почему?

Василиса ответила не сразу. Потом вздохнула:

— Я… мне придётся уехать. Любима вернулась. И делами займётся. Тем более я вот… — она растопырила руку, над которой задрожало зеленоватое зыбкое пламя. — Некромант, получается… теперь… а там коровы, эльфийские… они не любят.

— Врёшь, — Кошкин и ноги вытянул. — Не в коровах дело. Не только в них. Мне там… кое-чего рассказали.

— Про то, как я с мужем Любимы за спиной спуталась? Думаешь, врали?

— Мне откуда знать.

— Не врали, — Василиса тоже вытянула ноги. — Спина болит…

— Это от перенапряжения. Ты вот не прямо, вот так ложись, аккуратно… значит, не врали? Хотя… племянничек шепнул, что тот тип менталистом был. И если так, то вины за тобой нет.

— Если бы, — она с кряхтением прилегла и поёрзала, устраиваясь на коленях Кошкина.

— А ноги подними, вот так, уголком. Закинь… на что-нибудь. И спину расслабь.

— Я была маленькой, когда она появилась… но я помню. Я жила с дедом. Маме плевать, папа же никого, кроме мамы не видел… дед меня любил. А тут вот Любима… несчастная. И все начинают её жалеть. Нет, я тоже… но она умерла. А Любима осталась. Я старше, значит, мне надо оберегать, опекать… растить. Ничего особого от меня не требовалось. Были водянички, которые с ней нянчились. И со мной, конечно, но… но мне казалось, что все жалели её и только её. А я уже большая. И понимать должна… и принимать дела рода, ведь больше некому. В общем, как-то оно и получалось. С одной стороны сестра и ближе нет никого, а с другой… я завидовала. Это я уже понимаю. Потом разбиралась… передумала прилично так. Завидовала всему буквально.

— Рассказать тебе, кому я завидовал?

— И делал подлости?

— Ну… не то, чтобы подлости… но есть такое, чем не стану гордиться.

— У всех есть такое, — отмахнулась Василиса, закрывая глаза. — Я же… понимаешь, она была такой, как солнечный лучик… светлой, ясной. Весёлой. И лёгкой-лёгкой. Она не думала ни о чём. Дела там… какие дела, когда день чудесный. Или вот кредиты… как-нибудь расплатимся. Ферма, остальное… это словно бы существовало вне её понимания. И дед всё повторял, что я должна быть сильнее, что раз старше, то и опекаю… и что она не создана для дел. А род держать кому-то надо. Я и держала. Как умела, так и держала. Ну и вот… потом она встретила этого урода. Точнее тогда он мне показался самым удивительным мужчиной, кого я только знала. Хотя… кого я только знала.

— Он умер? — на всякий случай уточнил Кошкин, в голове которого вдруг засела мысль, что надо бы убедиться, что этот замечательный мужчина и вправду умер.

И не объявится вот.

Вдруг.

— Мы были разными. Я мрачная и всегда недовольная. Заботы. Проблемы. Дед болеет. А она будто и не чувствовала ничего. Точнее чувствовала, но воспринимала как-то иначе, что ли. Она пыталась поддерживать. И поддерживала. После смерти деда я бы точно свихнулась, если бы не этот её свет. А любовь сделала её ещё ярче. Я же… я завидовала. Не рассказать, как я завидовала. Даже не свету. Лёгкости. Этому вот умению просто взять и отложить проблемы на потом. И любви завидовала. И мне хотелось также. Хоть немного также… а ко мне только Свириденко сватался, тот ещё, старый. И я раздумывала, не согласиться ли.

Хорошо, что не согласилась.

— Это бы многие проблемы решило… но не смогла. А он взял и умер. Нет, не не из-за моего отказа. Ну я полагаю, что не из-за него. Так вот, Анатолий сперва просто заботу проявлял. Как о сестре. Взялся за дела… и у меня появилось свободное время. Впервые за годы… и он как-то так разговаривал, что с ним становилось легко. И я смеялась…

Да, проверить надо будет.

А то мало ли…

— Потом небольшие знаки внимания. И я сама, честно говоря, не поняла, где и когда мы преступили грань. Я преступила. Когда это внимание стало… другим. И почему я не оборвала… хотя… знаю, почему. Только он смотрел на меня, как на красивую женщину.

И когда тело обнаружат, закопать поглубже.

Кошкин даже памятник поставить готов. Такой… массивный. Увесистый. Чтоб покойный не выбрался. Может, кол ещё?

Для надёжности.

Матушка говорила, что это всё — суеверия. Но вот… суеверия суевериями, но с колом будет как-то спокойнее. Кошкину.

— Да и женщиной я себя почувствовала… вот… ну и пел он хорошо. О любви. О том, что ошибся. Что я ему нужнее. Что я его воздух и такое всякое… разное. Что Любушка его не понимает, что она оказалась слишком юна и наивна… что они поспешили и надо разводится. Она поймёт и всё такое… я и таяла. Знаешь, если бы я тогда не растаяла, не поплыла, как воск в жару, он бы не смог настолько вольно распоряжаться деньгами. И с долгами было бы легче, и в целом потом… однажды он просто исчез. А мы остались — две беременные дуры в одной жопе и с кучей долгов. Так что как-то вот так… невесело.

— Она тебя не простила?

— Сначала… нам обеим было сложно. Это самое странное. Мы возненавидили не его, который втравил нас в это дерьмо, и не себя, а друг другу… орали. В первый вечер, когда выплыло, как оно и что, всю посуду почти перебили. И дом взялись делить. А потом Любиму потянуло в купель. Понимаешь? До того всё было спокойно, а тут раз и… она застывает, разворачивается и уходит. А я остаюсь. Одна. Как мечтала. Она там, а я тут… в большом-большом пустом доме. Нет, она вернулась, но… как бы не совсем, что ли? Она даже вне купели будто бы спала. И как я ни пыталась, я не могла добуиться. Главное, о нём мы больше не говорили. А там и проблемы накатили, которые надо бы решать. И уже я одна не справлялась. Люба тоже впряглась… дети. То и другое… она уходила и уходила. И совсем ушла. Вернулась…

Василиса замолчала.

— Понятия не имею, что будет дальше.

— А кто имеет? — возразил Кошкин, вытягиваясь. Сидеть на костяном быке-диване было на диво удобно. Всяко удобнее, чем на голой земле. Там, за спиной, что-то происходило, но оборачиваться и смотреть было лень. — Разве что вёльвы эльфийские, но вот честно… не рекомендую.

Василиса фыркнула. Но ответила:

— Теперь с хозяйством, думаю, наладится. Девочки вон контракты подписали. Да и старые отвалились. Долги разгребем со временем. Я там и не особо нужна… а если теперь и купель держать не станет, то и можно выехать куда. Всегда хотела мир посмотреть.

— Посмотрим.

— Вот… вот ты не можешь найти себе девицу какую-нибудь…

— Какую?

— Подходящую! Чтобы из хорошей семьи там… с репутацией…

— Могу, — подумав, сказал Кошкин. — И семья будет. И репутация. Но автомата не будет. И что я за ней носить-то стану? А если серьёзно, то эти… из хороших семей и с репутацией меня пугают.

— Ты ж только стоматологов боишься.

Вот зря она это сказала. Пока молчала, зуб не ныл. А тут раз и разболелся, и так пакостно, с подёргиванием, затишьем и потом острой резкой болью, отдающей прямо в челюсть.

— Стоматологов я тоже боюсь, — Павел прижал к щеке руку. — Но они неизбежное зло. А девиц избегать пока получалось. Понимаешь… вот подходит к тебе такая нежная и трепетная, смотрит глазищами своими…

— Зуб?

— Зуб.