Екатерина Насута – Эльфийский апокалипсис (страница 93)
– Почему?
– Тьма ушла. Почти…
– А вы остались.
– Не уверен, что надолго.
– Как вышло, что вы оказались там? – задал вопрос Калегорм, уже понимая, что время, отведенное на отдых, уходит. – Что произошло?
– Произошло… – Мальбрик замер, глядя на божью коровку, которая опустилась на его палец.
Все-таки какие-то смуглые они. Причем вроде бы даже темнее стали.
Нет. Это глаза слезятся, вот и мерещится.
– Произошло… Тьмы было много, и она рождала в людях безумие. А полностью закрыть дверь не получилось. Мятежные души ощущали это и норовили пробраться, вернуть утраченное. И однажды тот, кто был убит, нашел того, кто желал власти над миром.
– В общем, как обычно, – встрял Береслав Волотов.
– Именно. Черный хан почти вернулся. Поднялись сотни мертвецов, войско двинулось туда, где было сокрыто сердце тьмы. И если бы добралось, он бы вновь отворил ту дверь… Мы остановили его, но Белеагр понял, что рано или поздно все повторится. Именно тогда он вынес купель в иное место, оставив лишь связь с могилой, а саму ее опустил, чтобы живые без надобности не тревожили мертвых.
– А вас поставили стражей?
– Мы сами. Мы сплели нашу силу с иною, чтобы хранить покой тех, кто застыл на грани. Сами встали на этой грани и охраняли ее от тех, кто желал вернуться оттуда. И наоборот, если бы сюда пришел недостойный, мы сумели бы остановить его. Или уничтожить то, что поставлены были хранить.
– А это возможно? – Ива-эн поглядывал на девиц, которые явно увлеклись.
– Разрушить душу? Да. Только и наши ушли бы следом. Я рад, что все сложилось иначе.
– И я рад, – согласился Береслав. – А вы, теперь, выходит, живые?
– Не знаю. Это странно. И я не уверен, что эффект сохранится надолго…
– Живые, – повторил Волотов. – Только черные.
– Что?
– А сам не видишь? Вон, на руку погляди… Никогда не видел черных эльфов. Вань, а Вань, это вообще нормально?
Мальбрик поднял руки. Повернул одной стороной, другой. Поднес к глазам.
– Я решил, – сказал дрогнувшим голосом, – что от долгого стояния во тьме глаза… обманывают.
Значит, все-таки не показалось.
Мальбрик обернулся. Проморгался.
– Они еще не поняли… Наверное, тоже думают, что это временное искажение.
Сдавленный писк, донесшийся со стороны девушек, показал, что кто-то, кажется, начал понимать.
– Подумаешь, черные… Или… Слушай, а как политкорректно будет? – Волотов посмотрел на Калегорма. – Афро-американские эльфы? Но они ж ни к Африке, ни к Америке никаким боком… афро-российские? – Одна из дев, качнувшись, принялась заваливаться на бок, но была подхвачена Анастасией. – Да ладно, даже прикольно… И вообще, может, это временно.
– Есть проблема посерьезнее цвета кожи, – произнес высокий юноша, опознать которого у Калегорма не получалось. – Изменился и цвет силы. Смотри… – На его ладони возник знакомый мертвенно-зеленый ком.
– Подозреваю, это результат долгого воздействия тьмы и нахождения на грани…
– Афро-российские эльфы-некроманты, – подвел итог Береслав. – А что, круто! – На него посмотрели все и как-то так, что Волотов поежился и тотчас вспомнил: – А у нас как раз силы тьмы в наступление идут. Ну, если вдруг вам убить кого хочется. Нервы в порядок привести, свыкнуться… Хотя на самом деле ничего страшного. Мир у нас сейчас прогрессивный, толерантный…
Судя по решительности, с которой Мальбрик Медвежье ухо поднялся на ноги, убить кого-нибудь ему хотелось. А Калегорм порадовался, что совершенно случайно где-то рядом шла битва.
Афро-российским эльфам-некромантам и вправду нужно чем-то себя занять, пока осознание перемен идет. А то мало ли…
Тропа открылась легко.
Вот только теперь заслезились оба глаза, и спать потянуло со страшною силой. Нервы. Это все нервы…
Глава 44
«История начинается тогда, когда уже ничего невозможно проверить».
Тропа вывела на край поля, над которым клубился туман. Серый, мокрый и какой-то гадостный даже с виду. И в этом тумане увяз до боли знакомый фургончик.
Быть того не может.
– Нам туда! – велела Юлиана, дернув Семена за ухо. Сидеть на медведе было мягко и вполне удобно, как на кресле, только без подлокотников, и еще оно двигалось. – Семка, там же наши. Я должна узнать. Быстренько посмотрим…
Она видела и сцену, какие-то скамьи, столб, уходивший в небеса. А где люди? Хотя нет, люди тоже наличествовали. Они растянулись жиденькой цепью на пути тьмы, что катилась со стороны дальнего леса. И надо было туда, наверное, но как своих бросить? Пусть они и не друзья, но ведь коллеги!
Фургон был пуст. Почти.
А у самого края дороги маячила высокая фигура с камерой на плече.
– Криворученко, ты что тут делаешь?! – Юлиана удивилась, а Мирон явно обрадовался.
– Юлька! Живая!
– Ну.
– А мне сказали, тебя медведь сожрал. А оно вон как… наоборот, выходит…
– Это оборотень, – зачем-то пояснила Юлиана. – Мой будущий муж.
Слово держать надо.
– Всегда знал, что ты страшная баба… – Криворученко явно понял все несколько не так, как задумывалось. – Ладно, мы, мужики, народ привычный. Но оборотня за что? Животинка, чай, редкая, а ты его того…
– Я его не того!
Так. Надо успокоиться и вспомнить, что Криворученко – это Криворученко. В съемке он гений, а во всем остальном… как выражался Главнюк, за счет чего-то гениальность надо было компенсировать.
– Вот-вот, еще даже не того, а уже жениться заставляешь. Потом-то что будет?
– Ты чего тут делаешь?! – рявкнула Юлиана, чувствуя, как испаряются остатки терпения.
– Так это… велено… эфир прямой. По выделенному каналу. Во, глянь, чего выдали! – Криворученко с гордостью продемонстрировал какую-то штуковину, которая облепила камеру, оплела серебристою паутиной. – Артефактный стабилизатор с подавителем помех. Военного образца. Я таких и не видел даже! Картинка пойдет на загляденье!
– Куда пойдет? – интерес Юлианы не остался незамеченным.
Местечковый император взирал на Криворученко сверху вниз.
– Так прямо в эфир. Сам звонил! – Мирон поднял палец в небеса. – Сказал, чтоб, как полдень пробьет, шел и снимал. А я ему, как снимать, когда ведущего нету! Юльку медведи сожрали…
– Подавились, – хмыкнул император.
– А то. Я ему так и ответил, что наша Юлька любому медведю поперек горла встанет. – Семен обиженно заворчал, и Юлиана похлопала его по загривку, успокаивая. Нечего ей тут медведя нервировать пространными размышлениями. – А он мне, мол, хрен с ней, с Юлькой… – вещал Криворученко своим обычным на диво ровным усыпляющим тоном, который когда-то и не позволил ему сделать карьеру репортера. – Сам все снимешь. Мол, тут и без ведущего понятно будет. А чего понятно? Этот вовсе сбежал. – Он мотнул головой в сторону автобуса. – Там хрень какая-то, ни подойти, ни подъехать. Спецэффектов на этой ярмарке аж с перебором. Такой массовки небось и в Голливуде нету. Мертвяки натуральные такие, прям как живые! Так что, Юль, поработаешь, а? – с надеждой спросил Мирон. – А то если съемку не начну, уволит же ж. А у меня семья, дети. И жена тоже не того, пока денег нет… – Юлиане ненадолго даже стало жаль неизвестную ей жену Криворученко. – А ты языкастая, как трепаться начинаешь, так любая тема идет, что по маслу.
– Меня уволили.
– Считай, восстановили. Самодержец я или как, – сказал император, задумчиво щурясь. – В общем, если им эфир нужен, то дадим… Волнения хотят, значит, обстановку дестабилизировать. Будет им эфир. Ты… как тебя?
– Криворученко…
– Снимаешь-то хоть нормально?
– Обижаете, – произнес тот, ничуть не обидевшись. – Тут я бог…
Юлиана кивнула, подтверждая, что если не бог, то где-то очень близко.