Екатерина Насута – Эльфийский апокалипсис (страница 44)
– Вы бы знали, сколько забот, беспокойства! Ярмарка эта – как снег на голову. С другой стороны, еще папенька мой говорил, мол, что ни делается, все к лучшему. Начинаю верить…
– Как его здоровье?
– Плохо. – Офелия потупилась. – Очень плохо… Вы же понимаете, что то, чем он занимался, не может не сказаться на его… восприятии мира.
– И желании мир захватить?
– Чудесно встретить понимающего человека.
– А вы чего желаете?
– Чего может желать красивая молодая женщина? Жить. Просто жить. Мужа найти хорошего, – взгляд Офелии более чем выразителен, – чтобы берег, любил и заботился… Чтобы был мужчиной, а не ничтожеством. Я на развод подала.
– Сочувствую.
– Скорее уж порадуйтесь.
– Я рад, – искренне сказал Ведагор, правда, добавлять, что в нынешней ситуации скорее рад за супруга Офелии, не стал. Глядишь, и успокоится. В конце концов, алкоголизм, в отличие от неудачного брака, излечим.
Вокруг гостиницы тоже было шумно и суетно.
Стоянка наполнилась машинами. Сновали люди. Кто-то с кем-то препирался, кто-то пел вполголоса, а кто-то душевно и выразительно матерился, хотя и не понять, по какому поводу.
– Суета… – Офелия притворно вздохнула. – Возможно… если, конечно, вы не боитесь меня. Вы ведь не боитесь?
– Слегка опасаюсь.
– Это правильно, любой женщины стоит опасаться. Хотите посмотреть?
– На что?
– Все я вам показать не могу, но здесь недалеко у меня дом. Конечно, папин особняк – это родовой… был… Нехорошо разрушать чужие родовые особняки. – Офелия погрозила пальцем.
– Он сам рухнул. Нехорошо заигрывать с тьмой.
– Идемте. Здесь и правда недалеко. Когда-то мой дед изрядно вложился, облагораживая этот городишко. В столице у него не срослось. А может, он вовремя понял, что делать там нечего. Что сколько бы у него ни было денег, это лишь деньги. Там же важны связи, происхождение и все такое… Сила. А у нас никогда особой силы и не было. У деда еще что-то имелось… от прадеда. Тот воевал. С Наполеоном.
Она шла неспешно.
Улицы. Прямые и чистые. И стоит отойти от гостиницы – безлюдные. Фонари горят.
Окна домов светятся, и за некоторыми, если приглядеться, видны силуэты. Люди живут обыкновенной своей жизнью, и подглядывать за ними слегка неловко.
Но и на Офелию смотреть не хочется.
Она, пожалуй, красива. Очень даже красива. И костюм из темно-красного льна, кажущегося сейчас черным, ей к лицу. И это выражение то ли задумчивости, то ли мечтательности.
– Весьма отличился и был удостоен награды. Он и получил титул. Многие получили. А еще клочок земли. Здесь неподалеку. Ему казалось, что теперь-то он заживет – с титулом, наградой и пенсией, с землей родовою. Что он стал равным, а на деле…
– Общество не приняло?
– Ну отчего же. Приняли. Только… Это как невидимая черта, переступить которую тебе не позволят, что бы ты ни сделал. Ты тут. Они там. В одни дома дорога открыта, и там тебе даже рады, а в другие – нет. Он не растерялся, начал вести дела. Торговать. Еще один недостаток. Смешно, если подумать. Вы… точнее, старые рода вроде вашего, тоже всегда торговали. Силой своей. Знаниями. Землями. Почему продать землю – можно? Или вон сыры… Вельяминовы делали и продавали, а моего предка, когда он завел коровок и рискнул повторить, обозвали купцом. Мол, невместно.
– Вы за него обиделись?
– Нет. Они, те, кто над ним насмехался, те, кто решил, будто он недостоин более быть гостем в их домах, пожалели. Потом, когда он выкупал разоренные их беспечными детьми земли. Или когда дед, наплевав на все «невместно», строил свою маленькую империю. Когда ссужал на их высокие нужды наши низко заработанные деньги. И забирал уже больше, много больше. – Пятиэтажные дома остались позади, сменившись невысокими строениями. – Это исторический центр, – пояснила Офелия. – Дед не стал его трогать. Просто скупил дома.
– Все?
– Все. Не сразу, нет. Ему нравилось. Он как бы… отвечал за своего отца. Этот вот принадлежал Захарьиным. Поместные дворяне, вообразившие себя очень родовитыми. У них было семеро дочерей. И прадед посватался, решив, что сойдет девица и без приданого, лишь бы была происхождения достойного, чтоб детей уже точно приняли в общество…
– Отказали?
– А то… Девицы, мол, хороши и не для всяких там. Их в столицу повезут, где найдут жениха получше. Ага… Одна в ту же зиму от лихоманки отошла, еще одна разумом двинулась. И в столице, как оказалось, не больно-то нужны. Нет, двух замуж выдали, но не особо удачно. А прочие – кто в монашки, кто в приживалки. Небось жалели потом, что отказали. – Губы Офелии растянулись в недоброй улыбке. – А там вот такой, со статуями, видите? – Белесые скульптуры проглядывали во тьме. – В нем одна генеральская вдова жила. С сыном. Очень им гордилась. Мол, чиновник и карьеру в Петербурге делает. А сама она знатного очень рода, поэтому прадеда будто и не замечала. Сгинул ее сынок. На дуэли. Кто-то там то ли невесту, то ли жену опозорил, и все. Вдова же горя не вынесла и зачахла. Племянник ее троюродный дом и продал.
– Вы все так помните?
– У нас хорошая память.
– И что в этих домах сейчас?
– Прошу. – Офелия остановилась у ограды. – Прадед и дед просто покупали… они были довольно злопамятны.
– Они?
– Ладно… Можно подумать, это лишь наш недостаток. О мстительности Волотовых легенды ходят.
– Ее несколько преувеличивают. – Ведагор коснулся ограды и руку отдернул.
Тьма? Тут, прямо в центре городка?
– Тише, – Офелия провела пальчиками по его ладони, – она не любит незнакомцев. Она как раз очень пуглива… Знаете, оказывается, в старых домах столько всего хранится помимо альбомов и писем! Хотя и письма бывает интересно почитать.
Калитка открылась беззвучно.
Ведагор сделал шаг, и тьма внутри него пришла в движение. Она вдруг обрела силу, которую и обрушила, пытаясь смять возведенный барьер. И удар силен. Настолько, что дыхание прервалось, а во рту появился характерный привкус крови.
– Ну-ну, – ладошка Офелии легла на спину, – спокойно. Я сейчас… Тише, дорогая, этот человек нам пригодится. – Теперь лицо ее было не просто бело – мертвенно. И темные глаза казались двумя провалами, сквозь которые на Ведагора смотрело нечто. – Знаете, мой отец всегда хотел сына. – Ведагора подхватили под локоть и помогли разогнуться. – Я с детства только и слышала, что гожусь лишь на то, чтобы род продолжить…
– И вы обиделись? – голос звучал резко.
– Сначала. Нет, не подумайте. Папа меня любил. Очень. Он знал, что мне тяжело жить… там, дома. Одиноко, тоскливо. Вот и разрешил выбрать новый. Любой из этих. А попросила, и все бы отдал. Но зачем мне все? Мне этот понравился, самый красивый. Вообще отец хотел сделать музей. Или вот гостиницу. Или музей и гостиницу. У нас много домов. – И все-то они – одно целое. – Меня отправили сюда с няней и гувернанткой… очередной. Если бы вы знали, как тяжело найти хорошую гувернантку. Мои все больше думали о себе. Или о папеньке. Почти каждая мечтала его очаровать и выйти замуж. Чтоб как в той дурацкой книжке. Зачем пишут такие книжки, в которых ни слова правды, а одни лишь нелепые мечтания? Но ладно… Я бы, может, и приняла в ином случае. Если б они приняли меня. Но нет, я в их планах была лишней. Или инструментом. Даже не знаю, что хуже: когда тебя не замечают или когда начинают активно использовать, внушая, что папеньку надо пригласить, что… Врали, врали…
Дом приближался.
Он выглядел похожим на все провинциальные особняки позапрошлого столетия. Белизна стен. Колонны, низковатые и широковатые, лестница.
Статуи. Портик. И все-то какое-то простоватое, обыкновенное.
Если не считать тьмы, что свернулась там, под землей.
– Это очень раздражало…
– И вы начали их убивать?
А ведь тьма не сожрала этот дом. Скорее уж обжила, свила гнездо, пропитав собою камень и связав его, переродив в нечто странное, извращенное. Если камень свириденковской резиденции был мертв, то этот вернули из мертвых.
– Мне было тринадцать… или уже четырнадцать? Не помню. Я услышала, как Викуся, которую полагала подругой… У меня ведь не случалось подруг, и вдруг Викуся… Милая, светлая, такая любящая, чудесная, всегда готовая выслушать и помочь. И тут она болтает по телефону, рассказывает, что у нее с отцом роман. Конечно, она ведь была симпатичной, а он молод и холост, и в целом у него часто случались увлечения. Я понимаю. Не осуждаю. А она заявила, что забеременела. И что теперь он на ней женится. А меня отправят куда подальше, в закрытую школу. Зачем я, когда она родит мальчика?
– Обидно.
– Не представляете, насколько. И горько. Горько-горько. Я ведь любила ее. И отца. А тут такое. Я убежала. В дом. На чердак. Там я часто пряталась, проводила время… Там много странных старых вещей, и мне нравилось разбирать их. Листать альбомы, смотреть на лица давно умерших людей. Примерять их вещи. Представлять, как они жили раньше, до меня… Погодите. Она… не всегда готова принимать гостей.
Офелия сама коснулась двери и замерла.
А потом легонько толкнула ее.
– Там я и нашла… это. И письма. Много писем… Здесь когда-то жил Завьянцев. Обычный помещик, кстати, не из дурных. Хозяйственный, как я поняла. А еще очень увлеченный историей. – Вот… Кажется, Волотов точно знает: все беды – от чужих чердаков и историков-любителей. – Он раскопки проводил. Все мечтал откопать место древней битвы. И полагал, что здесь где-то скрыт курган, в котором погребли Святогора Волота… это ведь ваш предок, верно?