Екатерина Насута – Эльфийский апокалипсис (страница 101)
– Совсем молоденький. И обращенный, судя по всему. Исходно сила была иной, но теперь некромантическая. Сейчас я поделюсь, и все будет хорошо. Пашенька… – Во взгляде матушки появилось что-то такое презадумчивое.
Характерное.
– Это просто знакомая! – поспешил откреститься Кошкин, уже предчувствуя неладное. – Мы случайно встретились. В лесу! И я ее спас.
Не совсем правда, но звучит хорошо.
– Чудесно, – согласилась матушка, сделавшись еще задумчивее. – Такую милую девушку спас… Это судьба!
– Нет.
– Да.
– Мама, она некромант!
– Я тоже, между прочим. И вообще, Павел, это просто-напросто непорядочно! Спас девицу на глазах у всех, а теперь жениться отказываешься?! Что о тебе люди подумают?!
– К-кто отказывается? – Василиса не нашла ничего лучше, нежели открыть один глаз.
– Он, – с возмущением произнесла матушка.
– На ком?
– На вас!
– Не надо на мне жениться! – Василиса, открыв и второй глаз, посмотрела сразу и на матушку, и на Кошкина. – Я не хочу, чтобы на мне женились! И вообще надо разобраться, кто кого спас…
– Вот поженитесь и разберетесь. – Матушка никогда не спорила напрямую, всегда оставляла противнику пространство для маневра. Во всяком случае, на первый взгляд казалось, что пространство это есть. – У вас тогда и время будет посчитать, и возможности.
– Дорогая… – Князь Чесменов совершенно наглым образом взял матушку под локоток. Павел даже возмутиться хотел – где это видано, чтоб столь нахально чужих матушек уводить! – Думаю, они люди взрослые и сами решат…
Такой аргумент Кошкин прежде приводил. Не срабатывало.
– Пожалуй, ты прав, Яшенька…
А у Чесменова сработало. Почему?!
И вообще матушка словно утратила интерес что к Кошкину, что к Василисе, которую он так и держал. Нет, она не тяжелая, но… как так-то?
– У тебя такое выражение лица, – сказала Василиса, – будто у тебя… не знаю… губную гармошку украли.
– Матушку, похоже, украли. – Кошкин моргнул, пытаясь успокоиться, но получалось плохо. В душе кипели обида и возмущение. – А она и не сопротивляется.
– А должна?
– Не знаю. Вроде он и ничего так, но зачем ее на войну притащил?!
– А ты меня зачем?
– Так ты сама вызвалась!
– И? А она… может, все наоборот, и это она его потащила? И вообще, Кошкин, ты только не обижайся, но в жизни каждого ребенка наступает время, когда ему приходится расстаться с мамой.
Вот… невозможная женщина.
– Сейчас уроню, – буркнул Павел, потому что обиды стало больше.
– Не-а, – Василиса ничуть не испугалась, – но на ноги поставить уже можешь. Что со мной?
– Матушка сказала, истощение. И стоять сейчас не надо. Когда истощение, может быть чувство, что все прошло, тогда как оно ничуть не прошло. Эй, рогатый…
Бык повернул голову.
Интересно, почему он не рассыпается прахом, в отличие от остальных мертвецов, человекообразных? Их не осталось, а зобми-коровы никуда не делись.
– Вот так, на нем посиди. И не обижайся на матушку. У нее просто идея-фикс женить меня. Была, похоже. – Кошкин повернулся, пытаясь найти матушку, и нашел.
Та в компании Чесменова о чем-то беседовала с императором.
– Не дрожи, я сама замуж не пойду. – Василиса хлопнула умертвие по загривку, и то легло, свернувшись калачиком.
Получилось костяное кресло. Странноватого виду, но в целом неплохое, особенно если воздушную подушку создать.
– И за меня?!
– И за тебя.
– Вот знаешь, это нечестно! Я тебя, между прочим, спас!
– И я тебя.
– Тогда тем более.
– Кошкин, – Василиса голову наклонила, – ты сам себе противоречишь. То ты жениться не хотел, то возмущаешься, что я за тебя замуж не иду. Ты голову-то включи. Ты меня сутки знаешь. Какой замуж? Какая женитьба? Может, я храплю по ночам. Или сухари в кровати ем.
– А ты ешь?
– Женись и узнаешь. Самые страшные тайны обычно вылазят после свадьбы, – мрачно произнесла Василиса.
– Так как я женюсь, если ты против?
– Вот! – Василиса подняла палец. – А если серьезно… Это все сила. Твоя, моя, здешняя… кипит. Перекипит и успокоится.
– Думаешь? Подвинься. Тоже выложился, ноги не держат.
Бык пыхнул тьмой, но пересложился, растягиваясь из кресла в диван. А ничего так, удобно.
– Знаю… да и не стоит тебе со мной связываться.
– Между прочим, одна весьма уважаемая дама из числа Перворожденных как-то сказала мне, что я встречу свою судьбу, когда мир встанет на край гибели. Ну или как-то так. Эльфы и без того выражаются своеобразно, а уж эта… У меня ощущение было, что стоит мне влюбиться – и все, миру трындец безоговорочный. Знаешь, как оно на нервы давит? И битва героическая, в которой я буду сражаться, живота своего не щадя… А мне мой живот очень даже дорог. – Василиса фыркнула. – Но если так… Тебя я встретил? Встретил. Мир стоял на краю гибели? Стоял. Сражался? Сражался. Живота не жалея. Мне, честно говоря, неплохо так прилетело.
– Целитель нужен?
– Не, уже прошло. Так что не перекипит. С другой стороны, спешить мне некуда. Вон, катастрофу нужно ликвидировать, экологию восстанавливать и все такое. А ваш Подкозельск рядышком, считай. Вот и будет время познакомиться поближе.
– Вряд ли.
– Почему?
Василиса ответила не сразу. Потом выдохнула:
– Мне придется уехать. Любима вернулась, делами займется. Тем более я теперь, – она растопырила пальцы, и над ними задрожало зеленоватое зыбкое пламя, – некромант, получается. А там коровы эльфийские, они не любят…
– Врешь, – Кошкин вытянул ноги, – не в коровах дело. Не только в них. Мне там… кое-чего рассказали.
– Про то, как я с мужем Любимы за спиной ее спуталась? Думаешь, врали?
– Мне откуда знать.
– Не врали. – Василиса тоже вытянула ноги. – Спина болит…
– Это от перенапряжения. Ты не прямо, а вот так ложись, аккуратно… Значит, не врали? Хотя племянничек шепнул, что тот тип менталистом был. И если так, то вины за тобой нет.
– Если бы. – Она с кряхтением прилегла и поерзала, устраиваясь на коленях Кошкина.
– А ноги подними, закинь… на что-нибудь. И спину расслабь.
– Я была маленькой, когда она появилась, но я помню. Я жила с дедом. Маме плевать, папа никого, кроме мамы, не видел. Дед меня любил. А тут Любима… несчастная. И все начали ее жалеть. Нет, я тоже, но… Мама умерла, а Любима осталась. Я старше, значит, мне надо оберегать, опекать, растить. Ничего особого от меня не требовалось, были водянички, которые с ней нянчились. И со мной, конечно, но мне казалось, что все жалели только ее. А я уже большая и понимать должна. И принимать дела рода, ведь больше некому. В общем, как-то оно и получалось. С одной стороны, сестра и ближе нет никого, а с другой… я завидовала. Это я уже понимаю, потом разбиралась… Передумала прилично так. Завидовала буквально всему.