Екатерина Насута – Частная практика (страница 8)

— Совесть, — Катерина спустила ноги с дивана и потрогала пол. Так и есть, леденющий. — Это, Матвей Степанович, называется совесть. Проснулась она у вас.

— Так пусть опять заснёт! Я ж разорюсь! Я уже пробовал… ну, как вы советовали… десятину духовную… на храмы там, приюты…

— Не вышло?

— Сперва-то отпустило. А потом… потянуло проверить, что там… и знаете, воруют, сволочи! — это было сказано с искреннейшим возмущением. — И там, и сям… и управы на них никакой. А меня крючит! Вот натуральнейшим образом. Главное ведь даже не это! Главное, что мне заботиться не о ком! А я хочу! Людка, первая, так та за границу умотала… так и написала, что у меня совсем крыша поехала, что с моею о ней заботой жить невозможно! Мне бы разозлиться, а я переживаю, ночей не сплю, маюсь, как она там… и заботится хочу. И о ней, и о других тоже…

— Это естественное желание нормального человека, проявлять заботу о близких. Просто… у вас ведь, если не ошибаюсь, больше из близких никого?

— Никого, — согласился Матвей Степанович. — Сиротинушка я…

Ага.

Здоровенный бритоголовый сиротинушка, который в руке подкову согнуть может. Сам показывал и хвастал ещё, что силы в нём почти столько же, сколько дури.

Но дури всё равно больше.

От неё таблетку и просил. Волшебную. Для мозгов.

— Наверное, поэтому всё, — голос Матвея Степановича сделался задумчив. — Что сиротинушка… и заботиться мне не о ком. Может… я подъеду? Глянете? Я как с вами поговорю, то легшает.

— Подъезжайте, — разрешила Катерина. — Только… давайте часам к десяти? Я не в городе.

— Может, машинку прислать?

— Не надо.

Не хватало ещё.

— Значит, договорились… вы уж придумайте чего, Катерина Андреевна… я ж и вправду свихнусь так вот. Или разорюсь. Или и свихнусь, и разорюсь сразу.

И отключился.

Катерина подавила зевок. И подумала, что в принципе можно было бы и доспать. Но потом подумала, что нехорошо обманывать себя. Уснуть она не уснёт, только промается и разозлиться. А значит, надо вставать.

И проверить второго своего пациента.

Ввязалась на свою голову…

Она пошарила под диваном и вытащила тапочки. Выглянув в окошко, Катерина обнаружила что там всё ещё темно.

Ну как…

Небо скорее синее, чем чёрное. Снег сыплет, но как-то вяло, словно нехотя. И фонарь, что характерно, горит, тот, который за воротами. Свет фонаря ложится жёлтым кругом на снег.

И некроманта, который по этому самому снегу кружится.

С палкой в руках.

Было бы смешно… смешно не было. Совсем. Катерина сползла с кровати, как была, с одеялом, подобралась к окну. Сквозит слегка… и газеты отклеились. И надо бы на стеклопакеты заменить. Но кому и когда.

И зачем?

Но видно всяко лучше.

Вот Гремислав замер… не просквозило бы его в одной-то рубахе. Нет, штаны тоже имелись, но вот смотреть на некроманта было холодно, и Катерина поплотнее закуталась в одеяло. А некромант снова начал… танец? Бой? Или что-то среднее? Главное, красиво двигается, плавно, текуче. И видно, что привык он так… разминаться?

Нехорошо подсматривать.

Но и отвернуться неправильно, потому что именно сейчас он таков, каков есть. Без масок, без желания что-то спрятать от неё, будто Катерина враг. Да и в целом-то… ничего плохого она не делает.

Просто смотрит.

А потом Гремислав обернулся, и Катерина поняла: почувствовал. А может, и увидел. Первым порывом было отскочить от окна, притворившись, что её здесь нет. Но с порывами своими Катерина давно уже научилась бороться. А потому просто помахала рукой.

В конце концов, если так жаждал одиночества, мог бы и получше спрятаться.

Надо бы чайник поставить. Небось, после таких зарядок любой нормальный человек от чаю не откажется. И ненормальный тоже. Катерина знала точно.

Она добрела до кровати, чтобы скинуть одеяло и даже одеться успела, когда телефон зазвонил вновь. Номер был незнакомый.

— Да?

— К-кать? — тихий шелестящий голос заставил её замереть. — К-кать? А ты н-не дома?

— Настюша? Ты… где?

— Я… мы… п-приехали. Я… д-думала… а ты вот…

— Я за городом. На даче у Ленки. Ты… ты к тёте Свете зайди. Я у неё ключи оставила. Я сейчас выеду. Скоро…

Дорогу точно ещё не чистили, а значит, скоро не получится.

Но если на утренней электричке, то, может, и быстрее.

— Я… уже… я у тебя.

Дышать стало легче.

— Хорошо.

— Ты… не спеши. Мы тут… мы… мне… наверное, надо… ты предлагала… помощь. Я… решила… поняла.

— Настюша, — сердце в груди застучало быстро-быстро. — Я всё сделаю. Я помогу. Обязательно. Ты только не исчезай. Хорошо? Дождись меня обязательно.

То ли место повлияло так, то ли разговор с этой женщиной, с которой изначально Гремислав не собирался разговаривать, но как-то оно само получилось. Главное, что уснул он сразу и без сновидений. Разве что словно та полуузнанная песня где-то появлялось, но далеко и смутно, и тотчас исчезала, так и не пробившись в сознание.

А вот очнулся он в шесть утра.

Часы мерно тикали.

Стояла тишина, разве что дерево чуть поскрипывало. Хороший дом, только недосмотренный. Тут бы порядок навести. Двери вон чуть разбухли. Крышу надо бы поправить. Да и с окнами неладно, вон, заложены, заклеены полосками бумаги, а всё одно холодом тянет.

И выстыл дом куда сильнее, чем должен был.

Гремислав осторожно сел в кровати.

Осмотрелся, благо, полумрак помехой не был. Комната… одна из нескольких: дом достаточно велик. Эта, видимо, была спальней. От кровати и белья исходил едва уловимый запах старого места. Нельзя сказать, чтобы неприятный, скорее уж выдававший, что в доме этом люди не появлялись давненько.

Пускай.

Стол у окна.

Стул. Низкая тумба, укрытая вязаной скатертью. Ваза. Полка. Книги. Взгляд выхватывал один предмет за другим, окончательно привязывая сознание к действительности.

Прикрытая дверь.

И тишина.

Зимой рассветы поздние. И женщина наверняка спит. Вспомнив о ней, Гремислав покачал головой. Нехорошо получилось. Недостойно. Сперва это его… недоверие?

Потом и то, как он отключился, заставив возиться с собой.

И задержал.

У неё наверняка дела имелись, а она вот… потом ещё позже, разговор этот. И нож под рукой. И странно, что не испугалась она. Как-то вот спокойно взяла и осталась наедине с малознакомым мужчиной, который за обедом к себе поближе ножи подвигает.

Будто ему своего, в сапоге припрятанного, мало.