Екатерина Насута – Частная практика (страница 23)
И такой тонкий тягучий вздох, который раздаётся то ли рядом, то ли вовсе в голове. И белизна снега вдруг превращается в белизну кружевной шали, что ложится на плечи совсем юной девушки. А глаза её черны, как то небо, которое нет-нет, да проглядывает в прорехах туч.
— Помогите… — этот шёпот теперь обретает свой собственный голос. — Пожалуйста, помогите мне… спасите…
Отогнать.
Сосредоточиться.
Печати впиваются в тело, что рыболовные крючки. И тянут, заставляют идти. Ноги проваливаются. Снежило третий день кряду и сугробы во дворе намело приличные. Местный снег скрипит, как старая дверь.
Тень на пороге.
И снова шёпот:
— Помогите… я тебе, ты мне. Один удар.
На сей раз голос мужской. И сквозь окно проникает мутный свет луны, вырисовывая профиль парня.
Ещё немного и Гремислав вспомнит, что приключилось.
Но воспоминание ускользает, заставляя сомневаться, настоящее ли оно. А может, вовсе нет никаких воспоминаний? Как не может быть и сомнений в том, что он, Гремислав, просто-напросто сошёл с ума.
Нет.
Он нормален.
У него и справка имеется. Справка, это же документ… и будь он безумен, выяснили бы… кукольник был… был кукольник… а прочие? Что там случилось?
Голова раскалывается от боли, и он почти видит разломы, но ещё боль отрезвляет. Гремислав осматривается. Калитка распахнута, но войти тварь не рискнула. И хорошо. Иначе почуяла бы печати, которые Елизар поставил после прошлого своего визита.
— Иди… иди ко мне… — шелестит ветер. Или тот, кто прячется в нём. И Гремислав послушно бредёт на голос, тон которого меняется. Теперь в нём слышится неприкрытое торжество. — Ближе!
Голос уже звучит и вовне.
А жорник рядом.
Он прямо лучится довольством. Босой. Без куртки. И обындевевшими волосами. С лицом, залепленным снегом. Мёртвые губы растягиваются в улыбке, а руки хватают за воротник лилового пуховика — еле нашли подходящего размера — и подтягивают Гремислава поближе.
— Вот ты и попалась, дорогая… — шепчет тварь в лицо.
— Хрен ты угадал! — вырывается у Гремислава.
Потом приходит мысль, что это он от брата нахватался дурных слов.
Тварь замирает.
На мгновенье всего.
И этого мгновенья хватает, чтобы перехватить одну руку, а вторую стряхнуть, и высвободившись резко, без замаха, вогнать клинок туда, где смыкались рёбра.
Нож слегка цепляет мешковатую одежду, продавливая и пуховик, и то, что под ним, а потом проваливается, высвобождая в тело заложенный заряд тёмной силы.
Как Погожин матерился…
Нельзя.
Не перенапрягаться.
Не истощать себя.
Собственную предлагал, но целительскую тварь просто сожрала бы с превеликою радостью. А вот эта… жорник дёрнулся было, пытаясь соскочить с клинка, потом застыл, вперившись чёрными злыми глазами.
— Х-хитрый… — прошипел он. — Н-некромант… нашла тварь… тварь…
Ноздри его раздувались.
— Это всё она… сестрица… надо было отправить… следом отправить… сожрать… но нет, побоялся… расстроилась бы.
— Скажи ещё, что жену расстраивать не хотел.
Губы растянулись. И теперь стало очевидно, что лицо вот это совершенно точно — маска, которая трещит и сползает.
— П-побоялся… с-сдохнет до с-сроку… пока выродки в с-силу не войдут.
А вот это уже походило на правду.
— Славка! — донеслось сквозь завывание ветра. — Славка, мать твою…
— Но ты просчитался, некромант… — жорник вдруг дёрнулся, подался вперёд, всем телом своим нанизываясь на клинок. — И не в первый раз, смотрю…
И Гремислав ощутил, что сам немеет.
И голова кружится.
И печати, которые должны бы рассыпаться, впиваются в тело, в самую душу, тянут его к твари. А та скалится, довольная донельзя…
— Просчитался… — шепчет, сдавливая щеки ледяными лапами и тянет голову к себе, губы к губам. — Я тебя сожру.
— С-сука! — этот крик раздался совсем рядом за секунду до того, как рукоять ножа осыпалась прахом, как взлетело покрывало метели, спеша заслонить Гремислава и жорника от прочего мира, стирая сам этот мир. — Оставь моего брата, с-сука!
А следом, проламывая лёд и холод, полыхнуло светом.
Ярко.
Мощно.
Так, что тварь, взвизгнув, отскочила. Гремислав ещё успел услышать гром. Где-то совсем рядом… над ухом прямо…
В ту ночь тоже гремело.
Гроза.
И во флигеле, где ему отвели комнату, звук этот слышался ясно и чётко, так, будто бы гремело прямо за стеной. И шелест ещё. Шорх-шорх… шорх-шорх.
Скребётся кто-то.
А потом добавляется ещё один звук.
Скрип.
Лёгонький такой. И тишина. Снова скрип. Снова тишина. Ненадолго. Мгновенье или два. И осторожный стук в дверь?
— Вы не спите? Вы ведь не спите… — дверь приоткрывается. — Мне нужно с вами поговорить! Это важно… очень важно.
Тень ложится на порог.
Голос…
И боль.
— Братуха! — орёт кто-то, мешая сосредоточиться. — Чтоб тебя… братуха, не смей! Эй ты, хрыч целительский…
Кто так разговаривает с целителями?
— … очень-очень важно… вы должны мне поверить! Вы должны спасти меня!
Ожидание давалось с трудом.
Не потому, что Катерину мучили дурные предчувствия, хотя, конечно, мучили, что уж тут. Нет, ну любого нормального человека в подобной ситуации мучили бы дурные предчувствия.