Екатерина Мосина – Правильно желайте – желаньям свойственно сбываться! (страница 3)

– Небрежность – это форма насилия, – продолжил он, и голос его стал ещё тише, но от этого слова обрели вес.

– Не всегда злого. Чаще просто ленивого. Насилия равнодушием. Когда мы небрежны к вещам, они ломаются. Когда мы небрежны к чувствам, они ржавеют. Когда мы небрежны к словам, они, как гвозди, вбитые мимо, оставляют некрасивые, ненужные дыры.

– А что такое любовь, как не полная противоположность этой небрежности? – спросил он, и в его глазах вспыхнул тот самый внутренний свет, который Татьяна заметила в первую же встречу.

– Любовь – это высшая форма внимания. Это готовность увидеть истинную природу другого – не только в её сиянии, но и в её шероховатостях, сучках, неподатливых местах. И не ломать её об колено, а бережно, с уважением, помочь ей раскрыться. Как я помог этой доске. Любить – значит замечать, что чашка на краю стола вот-вот упадёт, и отодвинуть её. Что в голосе близкого человека появилась трещинка усталости, и налить ему немного чая и много нежной и заботливой тишины вместо вопросов. Что ребёнку страшно в темноте, и оставить дверь приоткрытой, впустив лучик света из коридора.

Он обвёл рукой их шумный, разношёрстный лагерь: смеющихся взрослых на террасе, детей, гоняющих мяч по траве, собак, чутко дремлющих на своём посту.

– Вот эта вся наша каша из родственников, друзей, детей, собак… Кажется, хаос. Но присмотрись. Это и есть ткань, сотканная из внимания. Тётя Таня положила тебе в сумку твой любимый сырок, хотя ты сама забыла. Старший брат молча починил замок на калитке, потому что заметил, что он скрипит. Твой двоюродный брат – Радаслав спел колыбельную твоей кукле, потому что ты устала. Это – мельчайшие, ежесекундные акты любви. Акты не «небрежности». Мы плетём из них общее покрывало, под которым всем тепло.

– А когда таких актов накапливается много, – голос его зазвучал почти благоговейно, – происходит чудо. Вещи начинают служить тебе с радостью. Двери открываются мягко, чай в заваренном тобой чайнике кажется вкуснее, а яблони, кажется, отдают свои плоды щедрее, потому что чувствуют, что их ценят. Пространство наполняется миром. Это и есть ответ на твой вопрос: «Всё есть любовь?»

– Не в том смысле, что стол любит стул, – улыбнулся он.

– А в том, что всё сущее жаждет быть увиденным в своей истинной сути, в своей правоте бытия. И когда мы смотрим на мир – будь то человек, доска, цветок или старая дверь – не с небрежностью потребителя, а с вниманием участника, мы вступаем в диалог. Мы говорим: «Я вижу тебя. Я уважаю твою природу. Я позабочусь о том, чтобы ты мог быть собой в полную силу». И этот диалог, это взаимное уважение – и есть самая чистая форма любви. Она не требует страсти. Она требует только присутствия. Того самого, что превращает дом в дом, а группу людей – в любящую семью.

– Понимаешь, – закончил он, снова беря в руки рубанок, но уже не как инструмент, а как продолжение своей мысли, – мир не делится на любимое и нелюбимое. Он делится на то, что мы заметили, и то, что прошли мимо. Небрежность – это прохождение мимо. А любовь… Любовь – это остановка. Взгляд. И тихий, почти неслышный ответ вещей: «Спасибо, что увидел. Теперь и я послужу тебе верой и правдой».

Девочка молчала, обняв колени. Она, может, и не поняла всех слов, но уловила суть: тишину, исходившую от этого большого, спокойного человека, и тот особый порядок, который возникал вокруг него не от приказов, а от самого его способа существования – внимательного, бережного, лишённого всякой небрежности.

А в доме Татьяна, случайно услышавшая этот тихий монолог из открытого окна кухни, на мгновение замерла с полотенцем в руках. И её сердце, это многострадальное и такое мудрое сердце, наполнилось тихой, всеобъемлющей благодарностью. Он не просто чинил кран. Он чинил сам принцип мира, возвращая его к гармонии – через простое, ежедневное, святой труд внимания. И в этом, возможно, и заключалось самое великое волшебство – неброское, безусловное и настоящее.

Вечер опустился на берег мягко, как старое шерстяное одеяло. Воздух пропитался запахом вишневого мороженого, которое (сестра Тани) Августюша вынесла на веранду: оно было густым, тягучим, с легкой кислинкой – вкус их общего беззаботного детства.

Когда начались байки у костра, границы между семьями окончательно стерлись. Старший брат Тани, разгоряченный воспоминаниями, ушел в кураж. История про вальсирующих голубей была лишь первой главой.

– А помните, – подхватил младший брат, – как Таня пыталась лечить соседского кота, надев на него свои школьные бантики? Кот сбежал, но бантики носил ещё неделю, став местной знаменитостью!

Таня, сидя в старом плетеном кресле, чувствовала себя одновременно очень маленькой девочкой и взрослой женщиной, которая наконец-то нашла то, ради чего стоило дожить до этой минуты. Она видела, как Ицик переглядывается с её братом, как они вместе смеются – без капли ревности или соперничества, просто как два взрослых мужчины, которые знают цену настоящему счастью.

Вечер на море получился волшебным. Взрослые сидели у костра, дети играли в прятки в саду, а Лукерья, устроившись между Таней и Ициком, слушала, как дядя – старший брат Тани – рассказывает смешные истории из её детства.

– А однажды, – говорил он, – наша Танька решила, что может научить голубей танцевать вальс. Она их кормила хлебными крошками и включала пластинки с Шопеном. Голуби клевали крошки, а Танька кружилась вокруг них и приговаривала: «Раз-два-три, раз-два-три!»

Все смеялись, а Таня краснела и шептала Ицику:

– Ну вот, теперь ты знаешь, какая я была чудачка.

– Самая очаровательная чудачка на свете, – ответил он, целуя её в висок.

Сын Ицика, приехавший со своей женой и маленьким сынишкой, тихонько возился с сеткой для волейбола, а дочь Ицика с мужем помогали Августюше (сестре Тани) накрывать на стол для «ночного чаепития». На столе появились не только кружки, но и какой-то невероятный набор закусок: от «той самой» колбасы, которую любит старший брат, до тончайших блинов, которые умеет печь только сноха.

– Знаешь, – тихо сказал Ицик, когда смех на мгновение стих и в саду стало слышно море, – я полжизни думал, что «семья» – это обязанность. А оказывается, это просто вот такая невероятная компания, где тебе дают кусочек вишневого мороженого, даже если ты случайно занял чье-то любимое место на скамейке.

Лукерья, уже полусонная, но довольная тем, что вся её «стая» в сборе, прижалась к плечу Тани.

– Мам, а завтра мы будем учить голубей танцевать танго? – пробормотала она.

Все прыснули. Таня почувствовала, как Ицик обнимает её за плечи, надежно и тепло.

– Завтра, – уверенно пообещал Ицик, глядя на звезды, – завтра мы устроим мастер-класс для всей фауны этого побережья. Главное, что мы здесь. Вместе.

В этот момент Тане показалось, что она слышит, как шелестят яблони, благословляя их крошечный, шумный и такой драгоценный островок среди огромного, непонятного мира. В домике у моря пахло счастьем – простым, настоящим, пахнущим солью, вишней и чуть-чуть древесными опилками от новой скамейки Ицика.

Глава 2. Неожиданное испытание

Счастье, однако, не бывает безоблачным. Через неделю после возвращения с моря у Ицика обострилась старая травма спины – сказались годы работы мичманом на подводной лодке. Врач прописал постельный режим и строгий запрет на физические нагрузки.

Таня, привыкшая быть опорой для всех, вдруг почувствовала себя беспомощной. Она металась между работой, школой Лукерьи и заботой об Ицике. Семья, заметив это, мгновенно организовалась:

старший брат взял на себя закупки продуктов и приготовление еды – оказалось, он отлично жарит шашлыки даже на городской кухне;

сестра каждый день присылала контейнеры с супами и запеканками;

младший брат вызвался возить Лукерью в школу и на кружки;

дети Ицика организовали «дежурство»: дочь привозила свежие фрукты, сын помогал с уборкой.

Однажды вечером, когда все разошлись, Ицик взял Таню за руку:

– Я чувствую себя таким бесполезным…

– Глупости, – перебила она. – Ты дал нам всем повод показать, как мы тебя любим. И как ты важен для нас. И надеюсь, что это взаимно!? – подмигнула она.

В этот момент в дверь позвонили. На пороге стояли все дети и внуки – с кастрюлями, пакетами и улыбками.

– Мы решили устроить вам ужин «без хлопот», – объявила внучка Ицика.

– Мама сказала, что вы должны отдыхать, а мы всё сделаем сами!

Пока дети накрывали на стол, Лукерья присела на кровати у отчима, и задала трогательно, волнующий всех вопрос, вопрос, который должен был разогнать силу мысли до момента «сбычи мечт», так сказать или точнее «сбычи силы слов»:

– Дядя Ицик, а вы скоро поправитесь?

– Конечно, Лукерья. Ведь у меня теперь есть самая лучшая команда поддержки.

Вечер превратился в настоящий «штаб спасения», организованный на территории одной маленькой спальни. Ицик, лежа на подушках с самым виноватым видом, каким только может обладать мужчина, привыкший всю жизнь нести всё на своих плечах, наблюдал за этой суетой с нескрываемым изумлением.

На кухне старший брат Тани, надев фартук с надписью «Шеф-повар по призванию», неистово спорил с сыном Ицика о том, как правильно нарезать зелень для салата. Спор напоминал стратегический разбор плана наступления, но вместо карт на столе красовались пучки петрушки и дижонская горчица.