Екатерина Мордвинцева – Волчья ягода (страница 10)

Но что?

Я встряхнула головой. Сначала эссе. Сначала доказать этому заносчивому козлу, что я могу написать честно. Даже если честность означает признание в том, что я боюсь собственных рук по ночам.

Я начала печатать:

«Мой самый иррациональный страх — это страх перед тем, что я перестану быть собой. Не в метафорическом смысле, а в прямом. Я боюсь, что однажды проснусь и обнаружу, что моё тело живёт своей жизнью. Что мои руки царапают стены без моего ведома. Что мои зубы становятся длиннее. Что я…»

Я стёрла последнюю фразу. Нет. Слишком откровенно. Он же подумает, что я сумасшедшая. Или, что хуже, поймёт, что я начала догадываться.

«…что я превращаюсь в кого-то другого.»

Оставила так.

Дальше пошли примеры из искусства — я нарыла в книге, которую он дал, про Гойю и его «чёрные картины». Гойя боялся безумия и рисовал свои страхи. Сатурн, пожирающий сына. Собака, наполовину утонувшая в зыбучих песках. Иррациональные образы, рождённые из глубинного ужаса.

Я написала про то, что страх может быть ресурсом. Что он обостряет чувства, заставляет видеть мир иначе. Что, возможно, именно мои ночные кошмары помогают мне рисовать так, как я рисую — остро, нервно, с кровью и шерстью.

Закончила в десять утра. Распечатала, сброшюровала, подписала. Получилось ровно шесть страниц. Полуторный интервал, Times New Roman, 12 кегль.

Я перечитала. Внутри всё сжалось. Слишком лично. Слишком страшно. Если он прочитает это и поймёт, насколько я близка к истине…

Но выбора нет. Он требует правды. Получит правду.

Консультация была назначена на шесть вечера. До этого нужно было пережить пары. Утром — композиция, где мы рисовали драпировки. Я автоматически водила углём по бумаге, но мысли были далеко. После обеда — история искусств, профессор Кравчук полтора часа бубнил про барокко, а я кивала, не слыша ни слова.

Алина вертелась рядом, пыталась меня разговорить, но я отмахивалась. Сказала, что голова болит. Она не поверила, но не приставала.

После четвёртой пары мы сидели в коридоре на подоконнике. Алина грызла печенье, я сжимала папку с эссе.

— Ты сегодня сама не своя, — сказала Алина, жуя. — Поделишься?

— Нечем.

— Врёшь. Ты с Фроловым вчера после консультации встречалась? Я видела, как ты выходила от него. У тебя лицо было белое как мел.

— Встречалась. Он заставил переписать эссе.

— И ты переписала?

— Переписала. Сейчас понесу.

Алина покачала головой.

— Вика, слушай… может, ну его? Попроси другого преподавателя. Этот козёл тебя просто изводит. Ты вон за две недели на себя не похожа стала. Глаза красные, спина сутулая, даже волосы тусклые.

— Я в порядке.

— Не в порядке. Ты в дерьме. — Она взяла меня за руку. — Но если уж решила идти, иди. Я буду ждать здесь. Если через час не выйдешь — пойду выбивать дверь.

Я улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Спасибо, Алин.

— Не за что. Теперь иди.

Кабинет 403 встретил меня тем же полумраком и запахом старых книг. Сегодня здесь было тихо — ни скрипа пера, ни шороха бумаг. Вадим сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел в одну точку. Когда я вошла, он поднял голову. Взгляд — усталый, с тенью под глазами, словно он тоже не спал.

— Пришли, — сказал он без интонации.

— Принесла новое эссе.

Я положила папку на край стола. Он взял, начал читать. Я стояла, вцепившись в лямку рюкзака, и считала удары сердца.

Он читал долго. Перечитывал какие-то абзацы по два раза, иногда хмурился, иногда — мне показалось? — его лицо смягчалось. Потом он отложил эссе и посмотрел на меня.

— Это лучше, чем прошлый раз.

Я выдохнула. С облегчением? Слишком рано.

— Но всё ещё не то.

— Что значит «не то»? — вырвалось у меня. — Я написала правду. Я боюсь, что перестаю быть собой. Что мой живёт своей жизнью. Что я царапаю стены.

Вадим поднял бровь.

— Царапаете стены?

Я поняла, что проговорилась. Слишком много информации.

— Это метафора, — быстро сказала я.

— Не метафора. — Он встал. — Вы говорите буквально. Вы просыпаетесь и видите следы на стене. Ваши собственные следы.

Я молчала. Он подошёл ближе.

— Виктория, я не враг вам. Я прошу вас написать эссе не для того, чтобы поиздеваться. Я хочу, чтобы вы приняли себя. Пока вы отрицаете то, что происходит, вы остаётесь уязвимой.

— Что происходит? — Я повысила голос. — Объясните мне! Что со мной происходит? Почему я царапаю стены? Почему вы говорите, что не человек? Почему тот тип сказал, что я не ваша? Я имею право знать!

Он остановился в метре от меня.

— Имеете. Но не сейчас. — Его голос стал мягче. — Сначала вы примете свой страх. Напишите эссе так, чтобы я поверил, что вы его приняли. Тогда я скажу больше.

— А если я не приму?

— Тогда вам будет хуже. — Он вернулся к столу, взял моё эссе и положил обратно в папку. — Перепишите. Ещё раз. Правдивее. И принесите в пятницу.

— В пятницу? — Я схватила папку. — Сегодня четверг. У меня есть только завтра.

— Значит, будете писать ночью.

Я развернулась и вышла, хлопнув дверью. Злость душила меня. Почему он не может просто сказать? Почему эти игры, эти тесты? Что он от меня скрывает?

В коридоре меня ждала Алина. Увидела моё лицо и всё поняла.

— Опять не принял?

— Опять. — Я швырнула папку в рюкзак. — Сказал, что неправдиво.

— Да что он понимает в правде? — возмутилась Алина. — Ты же ему душу выложила!

— Не всю, похоже.

Мы пошли к выходу. На лестнице нас догнала Лена Королькова, та самая отличница с бантиком.

— Вика, постой! — Она запыхалась. — Я слышала про твоё эссе. Фролов тебя задолбал?

— Немного, — призналась я.

— Он вообще козёл, — вмешался Дима Шац, который тоже оказался рядом. — Меня на прошлой неделе заставил три раза курсовую переписывать. Сказал, что «не чувствует искренности». Какую ещё искренность? Это курсовая по биологии, блин!

— А меня на первом занятии спросил, боюсь ли я собственной смерти, — добавила Лена. — Я сказала, что нет. Он поставил неуд и сказал, что я вру.

Мы обменялись взглядами. Получается, он ко всем придирается? Или только к тем, кто что-то скрывает?

— Но тебя он особенно выделяет, — заметила Алина. — Ты одна ходишь на консультации каждый день.

— Потому что я одна не могу написать эту чёртову правду, — пробормотала я.