Екатерина Мордвинцева – Невеста не из того теста (страница 35)

— Ага! Вот оно! — торжествующе, почти ликующе крикнул Каэлан. — Я знал! Наконец-то!

И прежде чем я успела что-либо понять, он с силой, на которую, казалось, был не способен, швырнул дёргающийся мешок не на пол, а в ближайшее высокое арочное окно с витражным стеклом. Раздался оглушительный, хрустальный грохот. Осколки цветного стекла, словно слезами, брызнули во все стороны, и маленький свёрток исчез в чёрной бездне ночи за окном.

— Мартин! — мой крик был нечеловеческим, полным такого всепоглощающего отчаяния, боли и ярости, что он на мгновение заглушил музыку и гул в зале. Вся моя сущность, всё то тёмное, дикое, необузданное, что Вельда высвободила во мне, рванулось на волю с такой силой, что каменные стены задрожали. Тёмная, вихревая энергия, цвета грозовой тучи, окаймлённая багровыми молниями, заплелась вокруг меня, поднимая с пола пыль и клочья платья. Я была готова смести его, смести всё на своём пути, разрушить эту проклятую академию и всех в ней.

— Караул! Помогите! Остановите её! Она совсем обезумела! — рядом раздался пронзительный, идеально поставленный крик, полный притворного, леденящего душу ужаса.

Я обернулась. В дверях зала, озарённая светом сотен свечей, стояла Мариса. Её лицо было бледным, глаза неестественно широко раскрыты, одна рука в драматическом жесте была прижата к груди. Она была картинкой невинности, застигнутой врасплох чудовищем.

— Она нападает на студентов! — голос её звенел, разносясь по коридору. — Она в ярости! Она хочет всех убить! Смотрите! Смотрите на неё!

Двери зала распахнулись настежь, и в коридор хлынула волна гостей — напудренные аристократы в парче и шёлке, магистры в тяжёлых парадных мантиях, смущённые и перепуганные студенты. Все они увидели меня: стоящую в центре хаоса, с искажённым от ярости и горя лицом, с тёмной, бушующей магией, клубящейся вокруг, как предвестница бури, с разбитым окном за спиной, из которого тянуло холодом ночи.

Но прежде чем эта буря вырвалась наружу и смела всё, между мной и Каэланом возникла высокая, тёмная, незыблемая фигура. Рихард. Он не смотрел на меня с гневом или осуждением. Его взгляд был странным. Сосредоточенным. Твёрдым. И в самой его глубине таилось что-то, что я не могла разглядеть — не жалость, нет, что-то иное.

— Ясмина, — его голос прозвучал негромко, но с такой неоспоримой, властной силой, что вихрь энергии вокруг меня дрогнул, потерял фокус. — Остановись. Всё кончено. Опусти руки.

— Но он… — я задыхалась, слёзы текли по моим щекам ручьями, смешиваясь с пылью. — Мартин… он…

— Тише, — он сказал это мягче, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее понимание. — Доверься мне. Всё уже решено.

Его спокойствие было ошеломляющим. Оно действовало как ушат ледяной воды на моё разгорячённое сознание. Магия во мне заколебалась, пошла на спад.

— Рихард, осторожно! Ради всех богов, отойди от неё! — закричала Мариса, пробираясь вперёд сквозь толпу, её лицо было залито «искренними» слезами. — Она не контролирует себя! Она опасна! Это тёмная магия! Её нужно немедленно изолировать, пока она не убила кого-нибудь!

И тут из толпы, медленно, с насмешливым, скрипучим смешком, вышла ещё более неожиданная фигура, чем разъярённая студентка с магией.

— Опасна, говоришь? — проскрипела Вельда. Она была в своём самом «нарядном» грязном платье, с паутиной в волосах и с тем же самым, вечно недовольным выражением лица. Она остановилась и уставилась на Марису с таким нескрываемым, глубинным презрением, что та инстинктивно отступила на шаг, будто от удара. — О, да, дитя моё, опасность тут определённо есть. Но исходит она, уверяю тебя, не от неё.

В зале воцарилась гробовая, оглушительная тишина. Все замерли, заворожённые зрелищем: разгневанная девушка, ректор, прикрывающий её собой, рыдающая «невеста» и старая, страшная ведьма, появившаяся словно из-под земли.

— Эта девица, — Вельда ткнула своим костлявым пальцем в меня, — всю свою сознательную жизнь проходила в оковах покруче тюремных. В её медальон, подарок покойной матери, было вплетено заклятье подавления воли и магического дара. И поверх — ещё одно, очень изящное, очень тонкое. Заклятье подмены судьбы. Кто-то очень хотел, чтобы она оставалась серой, незаметной мышкой, пока другая блистала в украденном свете.

Она медленно, как хищник, повернулась и уставилась на Кларису, которая стояла на пороге зала, бледная как смерть, с лицом, на котором застыла маска ужаса.

— Ты, матушка, большая мастерица по зельям и тихим, грязным ритуалам. Небось, у своей дочки все способности таким же манером «развивала»? Украсть силу у одной дочери и подсунуть её другой, выдав за «истинную пару» дракону… — Вельда покачала своей страшной головой. — Это даже для меня, старой грешницы, цинично. Шедевр чёрного искусства, ничего не скажешь. А как ты от матери девчонки избавилась? Не хочешь рассказать?

Крики, возгласы негодования и ужаса прокатились по толпе. Клариса, увидев, что все взгляды обращены на неё, попыталась бежать, отступая вглубь зала, но путь ей тут же преградили стражники в начищенных до блеска кирасах и с гербами на плащах. Рихард, оказывается, подготовился ко всему.

— Ложь! Это всё гнусная ложь и наговор! — визжала Мариса, но её голос, полный истерики, тонул в нарастающем гуле возмущённой толпы. — Эта ведьма сама всё подстроила! Она хочет опозорить нашу семью!

Но её слова уже никто не слушал. Стражники, получив от Рихарда короткий кивок, взяли под руки и её, и её мать. Лицо Кларисы было искажено гримасой животного страха, а Мариса рыдала — на этот раз, возможно, самыми настоящими слезами ярости и отчаяния.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя, как рушится тот самый мир, что так долго, так жестоко давил на меня. Правда. Горькая, уродливая, шокирующая правда вышла наружу, и под её светом рассыпались в прах все иллюзии, все интриги. Я чувствовала не триумф, а огромную, всепоглощающую пустоту и усталость. Словно я годами тащила на себе неподъёмный груз, и вот его внезапно сняли, и я не знала, что делать с этой невесомостью.

Рихард подошёл ко мне. Шум вокруг как будто стих, отступил. Он смотрел на меня, и его лицо, всегда такое бесстрастное и уверенное, сейчас было иным. Напряжённым. Полным боли и… стыда.

— Ясмина… — он начал, и его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. —Нет слов, чтобы описать глубину моего провала. Я был слеп. Ослеплён ложным чувством, подстроенной судьбой. Я причинил тебе невыносимую боль. Публично отверг, унизил… — он замолчал, с трудом подбирая слова. — Прости меня. Я умоляю.

Я смотрела на него, на этого могущественного человека, который сейчас стоял передо мной сломленный и умоляющий. И я ждала, что почувствую — торжество, облегчение, может быть, жалость. Но я чувствовала лишь ту же пустоту. Огромную, бездонную пустоту на месте той любви, надежды и веры, что когда-то жили во мне и были обращены к нему. Эти чувства были растоптаны, выжжены дотла.

— Нет, — сказала я тихо, но так чётко, что он не мог не услышать. Голос мой звучал ровно, без дрожи. — Я не могу. Ты отверг меня. Не просто отказался от брака. Ты публично, при всех, объявил меня ошибкой, а её — своей судьбой. Ты отдал предпочтение той, что помогала держать меня в цепях, что наслаждалась моим унижением. Эти раны… Они слишком глубоки. Я не готова это забыть. Не готова простить.

Я увидела, как он содрогнулся, словно от физического удара. Боль промелькнула в его глазах, и он опустил голову.

— Я понимаю, — он прошептал так тихо, что это было похоже на выдох. — Я не смею просить.

— Я покидаю Айстервид, — объявила я, и мой голос приобрёл новую, незнакомую мне самому твёрдость. Это было моё решение. Моя воля. — Я не могу больше оставаться здесь, где каждый камень напоминает мне обо всём. Я переведусь в другую академию. Мне нужно начать всё заново.

В этот момент Вельда, ковыляя и что-то ворча себе под нос, подошла к зияющему дыре разбитого окна. Ночной ветер трепал её седые пряди.

— Эй, ты, полосатый разбойник! — крикнула она в темноту. — Представление окончено! Вылезай, трусишка! Иди к своей хозяйке, она тут по тебе ревёт!

Она что-то неразборчиво пробормотала, сделав пасс руками в воздухе. И тогда из-за каменного карниза, цепляясь за него крошечными коготками, появился перепуганный, растрёпанный, но целый и невредимый Мартин. Вельда, фыркнув, ловко подхватила его и, не глядя, протянула мне.

— На, держи своего бандита. Жив, здоров, только перья на шубе взъерошил. Старая Вельда своё слово держит. — Она повернулась к Рихарду. — Ну а ты, дракон, не забудь зайти за моим гонораром. За Зеркалом. Договор есть договор.

Я прижала к груди тёплый, дрожащий комочек. Мартин жалобно похныкивал, утыкаясь мокрым носом мне в шею, его маленькое сердечко бешено колотилось. В этом тёплом, живом, верном существе, был хоть какой-то смысл. Хоть какая-то, самая крошечная точка опоры в этом рушащемся мире.

Я обвела взглядом зал: Рихарда с его немой болью и раскаянием; арестованных, плачущих Кларису и Марису, чьи жизни только что рухнули в одночасье; Каэлана, которого двое стражников уже уводили прочь, и на его лице застыла гримаса глубочайшего потрясения; Элис и Леону, смотревших на меня из толпы — Элис с облегчением и слёзами на глазах, Леона с редким, почти неуловимым кивком одобрения.