Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 63)

— Ты сегодня слишком весёлая, — заметила Азалия, прихлёбывая чай. — Что случилось? Тебе повысили жалование? Или ты влюбилась?

Элли покраснела до корней волос.

— Ничего такого, ваша милость. Просто… сегодня хороший день.

— День как день, — пожала плечами Азалия. — Серый, холодный, мокрый.

— Для кого как, — загадочно ответила Элли и выскользнула за дверь, оставив графиню в полном недоумении.

Азалия допила чай, надела тёплое платье — шерстяное, серое, почти сливающееся со стенами — и спустилась в большой зал.

Николас уже был там. Сидел на своём обычном месте, пил кофе — чёрный, горький, без сахара — и читал какие-то бумаги. При её появлении он поднял голову, и Азалии показалось, что в его глазах мелькнуло что-то странное. Ожидание? Нервозность? Она не успела понять — он снова опустил взгляд в бумаги.

— Доброе утро, — сказала она, садясь напротив.

— Доброе утро, — ответил он.

— Ты сегодня странный.

— Я всегда странный, — ответил он. — Ты говорила.

— Сегодня страннее обычного.

Он промолчал.

Азалия налила себе кофе — с молоком, с двумя ложками сахара, потому что она не была самоубийцей, чтобы пить эту горечь без подсластителей — и уставилась на мужа.

Что-то было не так.

Он не смотрел на неё. Обычно он смотрел — постоянно, пристально, так, что хотелось спрятаться за штору. А сегодня — нет. Он смотрел в окно, в бумаги, в свою чашку, куда угодно, только не на неё.

— Николас, — позвала она.

— Да?

— Что ты скрываешь?

Он поднял глаза.

— Ничего.

— Ты врёшь.

— Я не лгу тебе, — сказал он. — Я просто… не говорю всего.

— Это одно и то же.

— Нет, — покачал он головой. — Ложь — это когда говоришь неправду. А я просто молчу о том, что пока не готов сказать.

— И когда ты будешь готов?

— Сегодня вечером, — ответил он. — Если ты, конечно, согласишься прийти.

Азалия хотела спросить, куда прийти, зачем, почему не сейчас, что за тайны, что за игры. Но что-то в его лице — в этом странном, нервозном, почти испуганном выражении — заставило её промолчать.

— Хорошо, — сказала она. — Я приду.

Николас кивнул и снова уткнулся в бумаги.

Азалия допила кофе и ушла в библиотеку, чувствуя, что сегодняшний «спокойный день» превращается во что-то совершенно иное.

День тянулся медленно, как патока в январе.

Азалия пыталась читать — не читалось. Пыталась писать письмо матери — не писалась. Пыталась даже спать — не спалось. Она ходила по комнате, как зверь в клетке, и думала.

Что он задумал?

Подарок? Не похоже на Николаса — он дарил камни со звездами и живые ковры с магией, но не в её день рождения. Он вообще не знал, когда у неё день рождения. Или знал? Она не говорила ему. Или говорила, но она не помнила.

Может быть, это ловушка.

Опять.

Он заманит её в какую-нибудь комнату, закроет дверь и скажет: «Теперь ты должна меня ненавидеть, потому что я не могу больше ждать».

Или: «Я умираю быстрее, чем думал, так что давай, люби меня, пока не поздно».

Или что-нибудь в этом роде.

Николас был мастером неожиданных признаний, которые выбивали почву из-под ног.

Азалия подошла к окну.

Дождь кончился. Небо очистилось — насколько это вообще возможно на севере. Даже солнце выглянуло — тусклое, бледное, но настоящее.

— Сегодня мой день рождения, — сказала она вслух.

Слова повисли в воздухе — тоскливые, ненужные.

Никто не поздравил её. Ни мать (она забыла, конечно, у неё всегда была плохая память на даты), ни сёстры (они были заняты своими жизнями, своими мужьями, своими детьми), ни слуги (они не знали). Только Элли, может быть, догадалась — поэтому так странно улыбалась утром.

— Мне двадцать, — сказала Азалия. — Двадцать лет, а я — жена проклятого графа, живу в сером замке, и единственный мужчина, который меня любит, — это тот, кого я должна либо убить, либо спасти.

Она усмехнулась.

— Хорошенький подарок судьбы.

Вечер наступил неожиданно быстро.

Азалия переоделась трижды — сначала в синее (слишком официально), потом в зелёное (слишком весело), потом снова в серое (оно сливалось со стенами, и это было правильно, потому что она не хотела, чтобы её замечали). Волосы оставила распущенными — не было сил вплетать ленты.

В дверь постучали.

— Ваша милость, — голос Элли дрожал от волнения. — Граф просит вас спуститься в зимний сад.

— Какой зимний сад? — удивилась Азалия. — В замке нет зимнего сада.

— Теперь есть, — загадочно ответила Элли. — Граф построил.

Азалия вышла в коридор.

Элли повела её по длинной анфиладе комнат — мимо большого зала, мимо библиотеки, мимо часовни, мимо дверей, которые Азалия никогда не открывала, потому что они вели в незнакомые крылья.

— Куда мы идём? — спросила она.

— В восточное крыло, — ответила Элли. — Граф приказал расчистить старую оранжерею. Там раньше выращивали цветы для его матери. Потом забросили. А теперь…

— Теперь?

— Сами увидите, ваша милость.

Элли остановилась перед высокой дубовой дверью, толкнула её — и отступила в сторону, пропуская Азалию вперёд.

Азалия шагнула внутрь.

И замерла.

Это было нереально.