Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 36)

Я позавтракала одна — в большой столовой, под взглядами волчьих шкур и мёртвых гербов. Еда была вкусной, но безвкусной. Чай — горячим, но не грел. Я сидела во главе длинного стола, за которым можно было усадить пятьдесят человек, и чувствовала себя мышью в огромном, пустом соборе.

После завтрака я поднялась в библиотеку.

Не в ту, подземную, с мерцающими звёздами на потолке и каменным алтарём. В обычную — пыльную, заброшенную, с книгами, которые никто не читал десятилетиями. Я надеялась найти что-нибудь интересное. Роман, может быть. Сборник стихов. Даже скучную историю Бейвудов, если больше нечего будет делать.

Но книги были на древних языках, которых я не знала. Или на языке, который я знала, но текст был таким скучным, что глаза слипались после первой страницы.

Я закрыла книгу и отложила в сторону.

— Скука, — сказала я вслух. — Убийца времени.

Время, казалось, замерло. Часы в коридоре били каждый час, но между ударами проходили вечности. Я считала шаги от библиотеки до своих покоев — триста двадцать семь. От покоев до большого зала — четыреста двенадцать. От зала до кухни — двести восемь. Я знала, сколько ступенек на каждой лестнице. Сколько светильников висит в каждом коридоре. Сколько трещин на стене напротив моей спальни — семнадцать, если считать мелкие, и три большие, похожие на карту незнакомой страны.

К обеду я начала говорить со служанками.

Не потому, что они были интересными собеседницами. Просто голос — любой голос — был лучше тишины.

— Элли, — спросила я, когда девушка принесла мне обед, — что вы делаете, когда скучаете?

Она замерла с подносом в руках.

— Скучаю, ваша милость?

— Ну да. Когда делать нечего. Когда день тянется бесконечно, а голова пустая.

Элли подумала.

— Я… ну… я вышиваю, ваша милость. Или гуляю. Иногда хожу в часовню — там тихо, можно посидеть, подумать.

— Часовня? У вас есть часовня?

— Да, ваша милость. В южном крыле. Старая, почти заброшенная. Но там красиво. Витражи.

Я оживилась.

— Покажешь?

Элли покраснела.

— Конечно, ваша милость. После обеда, если хотите.

Я хотела. Очень хотела. Любой предлог выбраться из этих четырёх стен.

Часовня оказалась красивой.

Запущенной, пыльной, с паутиной в углах и осыпавшейся штукатуркой на потолке. Но витражи — огромные, от пола до потолка — были великолепны. Они изображали сцены из жизни древних святых, которых я не знала, но цвета были такими яркими, такими живыми, что я забыла о серости замка.

Красный, синий, зелёный, золотой.

Свет проходил сквозь цветное стекло и ложился на каменный пол радужными пятнами, похожими на драгоценные камни.

— Красиво, — прошептала я.

— Граф приказал сохранить часовню, — сказала Элли. — Его мать любила здесь молиться. После её смерти он не пускал сюда никого, но и разрушать не дал.

— Мать? — я обернулась к ней. — Она была религиозной?

— Говорят, очень, — кивнула Элли. — Она молилась за снятие проклятия каждый день. До самой смерти.

Я посмотрела на витражи.

На святого с мечом. На святую с лилией. На бога, который смотрел сверху вниз равнодушными глазами.

— Не помогло, — сказала я.

— Что, ваша милость?

— Молитвы. Проклятие не снялось.

Элли опустила глаза.

— Говорят, проклятие снимается только любовью, ваша милость. А молитвы — это просто разговоры с богом. Бог не вмешивается в дела людей. Особенно в проклятия.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Слуги говорят, — пожала она плечами. — Слуги знают всё, ваша милость. Иногда даже больше, чем господа.

Я смотрела на неё.

Маленькая, пугливая, с вечно опущенными глазами. Но говорит уверенно. Умно.

— Ты не простая служанка, Элли, — сказала я.

Она вздрогнула.

— Я… я дочь фермера, ваша милость.

— У дочери фермера не может быть такого взгляда. И таких мыслей о молитвах.

Элли помолчала.

— Мой отец был фермером, — сказала она тихо. — А мать — колдуньей. Она научила меня читать и думать. Перед смертью она отдала меня в услужение графу Бейвуду. Сказала, что здесь я буду в безопасности.

— В безопасности? В замке с проклятием?

— Проклятие не трогает тех, кто не носит имя Бейвуд, — сказала Элли. — И тех, кто не смотрит в глаза теням. Мать научила меня, как не смотреть.

Я смотрела на неё.

Молодая, тихая, незаметная. И целый мир скрыт под слоем серой служанкиной юбки.

— Расскажешь мне? — спросила я. — О тенях. О том, как не смотреть в их глаза.

Элли колебалась.

— Граф не велел…

— Граф уехал, — перебила я. — А я хочу жить. И если ты знаешь что-то, что поможет мне не умереть, ты должна мне рассказать.

Она смотрела на меня долгим, странным взглядом.

Потом кивнула.

— Хорошо, ваша милость. Сегодня ночью. В ваших покоях. Я приду, когда все уснут.

И вышла из часовни, оставив меня одну среди цветных пятен и мёртвых святых.

Второй день без Николаса был хуже первого.

Скука стала не просто чувством — она стала физическим состоянием. Тягучим, липким, как патока. Она залезала под кожу, заполняла лёгкие, мешала дышать.

Я перечитала все книги, которые нашла в своей комнате. Дважды.

Перемерила все платья, которые взяла с собой.

Попробовала зажечь камин без спичек — получилось, но огонь был тусклым, слабым, каким-то обиженным. Моя магия ослабла после того, как проклятие ударило в ответ на мой шиповник. Николас предупреждал, что это случится. Он не сказал, насколько мерзко это ощущается — быть наполовину магом, наполовину человеком, не способным даже на то маленькое колдовство, которое раньше давалось с лёгкостью.

Я сидела у окна, смотрела на лес и думала.