Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 35)

Домой я вернулась через час.

Ольга помогла занести вещи, поставила коробку с ёлкой на столик в прихожей, окинула взглядом квартиру, которая была такой же, какой я оставила её в тот вечер, когда мы поехали в аэропорт.

— Может, остаться? — спросила она, глядя на меня с беспокойством.

— Не надо, — я покачала головой. — Я справлюсь.

— Уверена?

— Уверена, — я обняла её. — Спасибо, что была рядом. Иди, отдыхай.

Она ушла, и я осталась одна.

Квартира встретила меня тишиной.

Я стояла в прихожей, смотрела на знакомые стены, на диван, на котором любила читать по вечерам, на кухню, где мы с подругами пили чай и строили планы. Всё было на своих местах. Но что-то изменилось. Я изменилась.

Я прошла на кухню, поставила чайник. Пока он грелся, я смотрела в окно на двор, где дети лепили снеговика, и думала о том, как странно возвращаться домой, когда внутри пусто. Не физически — морально. Пустота, которую оставили после себя те, кто не вернулся.

Чайник закипел. Я заварила чай, взяла чашку и села на диван. Тишина давила. Раньше я любила тишину — она помогала думать, отдыхать, быть собой. Но сейчас она была другой. Громкой. Пугающей.

Я включила телевизор. На экране мелькнули новости, и я быстро переключила канал. Не сейчас. Не сегодня.

Наткнулась на старый фильм, который знала наизусть. Оставила. Пусть хоть что-то звучит.

Я пила чай, смотрела на экран и чувствовала, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Не физическая — та, что копилась внутри все эти дни. Я легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза.

Сон не шёл.

Я лежала, слушала, как тикают часы на стене, и думала о том, что сейчас делает Саша. Наверное, вернулся в больницу. Или поехал домой, к своему коту Булгакову. Я улыбнулась, представив, как он кормит чёрного кота, разговаривает с ним, рассказывает о своём дне.

Телефон завибрировал. Я взяла его и увидела сообщение: «Добралась?»

Я набрала ответ: «Да. А ты?»

«Тоже. Как ты?»

«Странно. Тишина».

«Привыкнешь. Хочешь, приеду?»

Я посмотрела на экран, и сердце забилось быстрее. Мне так хотелось сказать «да». Но я знала, что не могу. Не сейчас. Не в первый день.

«Не надо. Я справлюсь. Спасибо».

«Тогда позвоню вечером. Хорошо?»

«Хорошо».

Я отложила телефон и закрыла глаза. Внутри было пусто, но эта пустота уже не пугала. Потому что я знала: я не одна. Даже когда тишина кажется невыносимой, есть тот, кто может её нарушить. Всего одним звонком. Одним сообщением. Одним «я рядом».

Первые дни были самыми трудными.

Я просыпалась среди ночи и не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как тикают часы. В больнице всегда был какой-то шум — шаги в коридоре, голоса медсестёр, капельница. Здесь было тихо. Слишком тихо.

Я вставала, шла на кухню, грела чай. Сидела у окна, смотрела на спящий город и думала о них. О Маше, Жене, Лере. О том, что они никогда не увидят этот рассвет. Не выпьют этот чай. Не вернутся домой.

Слёз не было. Была только глухая, ноющая боль, которая жила где-то в груди и не проходила.

Иногда я брала телефон и смотрела их фотографии. Наши общие, в кафе, на море, в парке. Маша смеётся, Женя щурится на солнце, Лера строит рожицу. Я смотрела и улыбалась сквозь слёзы.

— Как вы там? — шептала я. — Как вы?

Ответа не было. Но мне казалось, что они слышат.

Саша приезжал каждый день.

Он забирал меня после смены, привозил продукты — я совсем перестала следить, что есть в холодильнике, — помогал разобрать вещи, которые Ольга привезла из больницы.

— Ты не обязан, — сказала я однажды, когда он мыл посуду на моей кухне.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Но я хочу.

— Ты устаёшь после смены. Тебе нужно отдыхать.

— Я отдыхаю здесь, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — С тобой.

Я молчала, не зная, что ответить.

— Кристина, — он выключил воду и повернулся ко мне. — Я не навязываюсь. Если ты хочешь побыть одна — скажи. Я пойму.

— Не хочу, — сказала я быстро. — Не хочу одна.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

— Тогда я останусь.

Мы смотрели фильмы. Старые комедии, которые знали наизусть, мелодрамы, от которых я плакала, детективы, которые пытались угадать с середины. Он сидел рядом, и я чувствовала тепло его плеча, его дыхание, его присутствие.

— Смотри, — сказал он однажды, показывая на экран. — Я знал, что это дворецкий.

— Нет, это секретарша, — возразила я. — Смотри, у неё странное алиби.

— У дворецкого тоже.

— Спорим?

— На что?

— На ужин, — сказала я. — Если я права — ты готовишь.

— А если я прав?

— Тогда я готовлю.

— Идёт, — он протянул руку, и я пожала её.

Дворецким оказалась секретарша. Я победила.

— Тебе придётся готовить, — я улыбнулась.

— Придётся, — он вздохнул с притворной грустью. — Что ты хочешь?

— Что-нибудь вкусное. Сложное. Чтобы ты мучился.

— Жестокая женщина, — он покачал головой. — Ладно, будет тебе сложное.

На следующий день он пришёл с пакетом продуктов и приготовил лазанью. Настоящую, с соусом бешамель, с пармезаном, с тонкими слоями теста. Я сидела на кухне, смотрела, как он колдует у плиты, и чувствовала, как внутри меня что-то оттаивает.

— Откуда ты умеешь готовить? — спросила я.

— Мама научила, — он не оборачивался. — Говорила, что мужчина должен уметь себя прокормить.

— Умная женщина.

— Очень, — он усмехнулся. — Она бы тебе понравилась.

— Думаешь?