Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 29)

Пропавшими без вести.

Эти слова ударили меня, как удар током. Я сидела, не двигаясь, и чувствовала, как мир рушится. Как стены палаты сдвигаются, как потолок опускается, как воздух становится тяжёлым, вязким, невыносимым.

— Включите телевизор, — сказала я, и мой голос прозвучал так, словно я говорила из-под воды.

— Кристина, может быть, не надо...

— Включите!

Медсестра вздохнула, взяла пульт и нажала кнопку.

Экран загорелся, и я увидела знакомую карту. Синий океан. Красная метка. И бегущая строка, которая теперь говорила другое.

«Поиски рейса 472 прекращены. Пассажиры объявлены пропавшими без вести».

Ведущий что-то говорил — о сложных погодных условиях, о том, что шансов не было с самого начала, о том, что семьи получат компенсации. Я не слышала слов. Я смотрела на экран и видела только эти слова: «пропавшие без вести».

Пропавшие без вести.

Это значило, что их не будут искать. Это значило, что их не найдут. Это значило, что они останутся там, в океане, навсегда.

— Выключите, — прошептала я.

Медсестра выключила телевизор.

— Кристина...

— Выйдите, — я смотрела в одну точку на стене, не видя ничего. — Пожалуйста, выйдите.

Она помедлила, но потом встала и вышла. Дверь закрылась, и я осталась одна.

Я не знаю, сколько времени я сидела так.

Мир остановился. Время перестало существовать. Была только пустота — огромная, холодная, бесконечная, которая поглощала меня, не оставляя ничего.

Пропавшие без вести.

Я думала о Маше. О том, как она подёргивала ногой в кафе, не в силах усидеть на месте. О том, как она всегда брала на себя ответственность за всех. О том, как она сказала: «Согласны или нет, возражения не принимаются».

Я думала о Жене. О том, как она мечтала о солнце, как закатывала глаза, представляя пляж и море. О том, как она хотела этот отпуск, как заслужила его после бесконечных рабочих смен.

Я думала о Лере. О том, как она смеялась, и её смех разносился по всему кафе. О том, как она умела разрядить любую обстановку, как могла рассмешить даже в самый тяжёлый момент.

Я думала о том, что больше никогда их не увижу. Никогда не обниму. Никогда не услышу их голоса. Никогда не скажу им, как сильно я их люблю.

Слёз не было. Была только пустота.

Он пришёл через час. Или через два. Я не знала.

Я услышала, как открылась дверь, как его шаги приблизились к моей кровати, как он сел на стул.

— Кристина, — сказал он тихо.

Я не ответила. Я смотрела в стену, не видя ничего.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел новости.

Я молчала.

— Кристина, посмотри на меня.

Я медленно повернула голову. Он сидел рядом, и в его серых глазах была такая боль, что у меня защемило сердце. Но эта боль не пробила пустоту. Она была чужой. Далекой. Не моей.

— Они объявили их пропавшими без вести, — сказала я, и мой голос был ровным, безжизненным. — Они прекратили поиски.

— Я знаю.

— Они не будут их искать.

— Знаю.

— Они останутся там. Навсегда.

Он молчал, и эта тишина была невыносимой.

— Почему ты молчишь? — я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёмное, злое, беспомощное. — Скажи что-нибудь! Скажи, что они найдутся! Скажи, что это ошибка! Скажи, что есть надежда!

— Я не могу этого сказать, — его голос был тихим, но твёрдым. — Я не могу обещать то, что не в моей власти.

— А что в твоей власти? — я чувствовала, как голос срывается, как паника и гнев захлёстывают меня. — Что ты можешь? Ничего! Ты — врач, ты должен лечить, спасать, а ты даже это не можешь!

— Кристина...

— Не называй меня так! — я закричала, и мой крик разнёсся по палате, ударился о стены, вернулся ко мне. — Ты не имеешь права! Ты не знаешь, что я чувствую! Ты не знаешь, что такое терять!

Он побледнел, но не отвёл взгляда.

— Знаю, — сказал он тихо. — Я терял. Я знаю.

— Тогда почему ты сидишь здесь? — я смотрела на него, и слёзы наконец потекли по щекам. — Почему ты не там? Почему ты не ищешь? Почему ты не делаешь хоть что-то?

— Потому что я ничего не могу сделать, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что я на секунду замерла. — Потому что я не могу вернуть самолёт. Не могу найти их. Не могу сделать так, чтобы тебе не было больно. Я ничего не могу.

— Тогда уйди! — я кричала, и слёзы застилали глаза. — Уйди! Оставь меня! Я не хочу тебя видеть! Я не хочу никого видеть!

— Кристина...

— Уйди! — я схватила подушку и швырнула в него. — Уйди, пожалуйста, уйди!

Он встал. Я смотрела на него сквозь слёзы, и видела, как его лицо бледнеет, как его руки дрожат.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я уйду.

Он повернулся и вышел. Дверь закрылась, и я осталась одна.

Я плакала. Я плакала так, как не плакала никогда в жизни. Я плакала о Маше, Жене, Лере. О том, что их больше нет. О том, что я никогда их не увижу. О том, что мир продолжает вращаться, а они остались там, в океане, навсегда.

Я плакала о том, что я жива. Что я здесь. Что я чувствую.

Я плакала о нём. О том, что выгнала его. О том, что кричала. О том, что не смогла сдержаться.

Я плакала, пока слёзы не кончились, пока не осталась только пустота.

Я не знаю, сколько времени прошло.

Может быть, час. Может быть, два. Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как пустота заполняет меня, как я становлюсь пустой, как боль уходит, оставляя только тупое, ноющее чувство, которое было даже не болью, а её тенью.

Я думала о том, что сказала ему. О том, как кричала. О том, как швырнула подушку. О том, что он не заслужил этого. Он хотел помочь. Он был рядом. А я...

Я закрыла глаза. Мне было стыдно. Мне было больно. Мне было пусто.

Когда я снова открыла глаза, уже темнело. Гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками, но я смотрела на неё и не чувствовала ничего.

Я повернула голову к двери и увидела её.

Под дверью лежал белый листок бумаги, сложенный в треугольник, как в детстве, когда мы писали записки друг другу на уроках.

Я смотрела на него несколько минут, не решаясь встать. Потом, собрав все силы, спустила ноги с кровати и встала. Голова закружилась, но я удержалась, держась за спинку кровати. Сделала шаг, другой, третий.