Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 16)
— Если бы я не выбрала этот рейс, — продолжила Инга, и голос её дрожал, — они бы не полетели. Они бы выбрали что-то другое, или остались дома, или... Они бы не были на этом самолёте. Это я виновата.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Не смей так говорить.
— Но это правда, — Инга смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы. — Это я уговорила всех. Это я сказала, что это отличная возможность. Это я...
— Инга, — я взяла её за руку, сжимая так сильно, как только могла. — Ты не могла знать. Никто не мог знать. Это не твоя вина.
— Но если бы я...
— Если бы ты не выбрала этот рейс, они могли бы полететь другим. Или уехать на поезде. Или остаться дома. Мы никогда не знаем, что нас ждёт. И винить себя за то, что ты не предвидела будущее, — это путь в никуда.
Инга молчала, глядя на меня, и я видела, как её сопротивление тает. Она хотела верить мне. Она хотела, чтобы это было не её виной. Но чувство вины было слишком сильным, чтобы отпустить его просто так.
— Ты не виновата, — повторила я. — Никто из нас не виноват.
— А я? — голос Ольги прозвучал неожиданно, и мы все повернулись к ней.
Она сидела на стуле, сжавшись в комок, и смотрела в пол. Её лицо было бледным, губы дрожали, и я вдруг поняла, что она молчит не потому, что ей нечего сказать, а потому, что она боится сказать.
— Оль, — я протянула к ней руку. — Оль, ты о чём?
— Если бы я не вела машину, — сказала она, и голос её был глухим, как из-под воды. — Если бы я не отвлеклась, если бы успела среагировать... Мы бы не попали в аварию. Мы бы приехали в аэропорт вовремя. Мы бы сели на этот самолёт. И мы были бы с ними.
В палате стало тихо.
Я смотрела на Ольгу, и сердце моё разрывалось от боли. Она винила себя. Винила себя за то, что мы не попали на тот самый самолёт, который теперь пропал. Она считала, что если бы мы были там, то всё было бы по-другому.
— Ольга, — я говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Ты хочешь сказать, что жалеешь, что мы не на том самолёте?
Она подняла на меня глаза. В них был страх, растерянность, боль.
— Я... я не знаю, — прошептала она. — Я просто... если бы мы были с ними, мы бы не сидели здесь и не ждали. Мы бы знали.
— Или мы были бы там, в океане, — сказала я жёстче, чем хотела. — Или мы были бы теми, кого ищут. И тогда наши родные сидели бы сейчас и ждали.
Ольга вздрогнула, и я увидела, как её лицо исказилось.
— Не надо, Крис, — прошептала она.
— Нет, надо, — я не могла остановиться. — Ты винишь себя за то, что мы живы. Понимаешь? Мы живы, Ольга. Мы здесь. Мы можем ждать, надеяться, помогать. А если бы мы были на том самолёте, мы бы ничего не могли. Совсем ничего.
Ольга закрыла лицо руками, и я услышала, как она плачет — тихо, сдавленно, как плачут, когда больше нет сил держаться.
Я хотела встать, подойти к ней, обнять, но тело не слушалось. Голова закружилась, и я поняла, что ещё не готова к таким нагрузкам.
— Оль, — сказала я, протягивая к ней руку. — Иди сюда.
Она подняла на меня заплаканное лицо, и я увидела в её глазах столько боли, что мне захотелось закричать.
— Иди, — повторила я.
Ольга подошла к моей кровати и опустилась на колени, уткнувшись лицом в одеяло. Я гладила её по голове, как в детстве, когда она плакала из-за двойки или ссоры с родителями, и чувствовала, как её слёзы пропитывают тонкую больничную ткань.
— Ты не виновата, — шептала я. — Слышишь? Ни в чём не виновата. Мы живы, и это главное.
— А они? — прошептала Ольга. — Что с ними?
— Мы не знаем, — ответила я честно. — Но мы узнаем. И мы будем ждать. Вместе.
Мы сидели так долго — Ольга на коленях у моей кровати, я, гладя её по голове, Инга и Даша — на стульях, молчаливые, бледные, напуганные. Время шло, но никто не считал минут.
Потом Даша встала и подошла к окну.
— Смотрите, — сказала она. — Темнеет.
Мы посмотрели на окно. За стеклом действительно темнело — декабрьский день был коротким, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Где-то там, за этим небом, над океаном, тоже, наверное, темнело. И где-то там, в темноте, летели спасательные самолёты, и корабли бороздили волны, и люди искали, искали, искали.
— Они там, — сказала Даша тихо. — В темноте. Над водой. Или... в воде.
— Не надо, — попросила Инга. — Пожалуйста.
— Я не могу не думать об этом, — Даша повернулась к нам. — Я всё время думаю. О том, как они там. Что они чувствуют. Боятся ли они. Холодно ли им. И каждый раз, когда я начинаю об этом думать, я вспоминаю, что меня не пустили на рейс. Что я могла быть с ними. Что я должна была быть с ними.
— Даш, — я устало вздохнула. — Только не ты.
— Что? — она посмотрела на меня с недоумением.
— Ты тоже собираешься винить себя? — я обвела взглядом палату — Ингу, Ольгу, Дашу. — Все вы собираетесь винить себя? Инга — за то, что выбрала рейс. Ольга — за то, что не успела в аэропорт. Ты — за то, что тебя обокрали. А я? Я должна винить себя за то, что попала в аварию? Или за то, что не настояла на другом месте отдыха? Или за то, что не позвонила им вовремя?
— Крис... — начала Инга.
— Нет, давайте посмотрим правде в глаза, — я чувствовала, как во мне поднимается что-то, что я не могла сдерживать. Может быть, это была истерика. Может быть, гнев. Может быть, просто отчаяние, которое искало выход. — Мы все можем найти тысячу причин винить себя. Мы могли поехать в другое место. Мы могли выбрать другой рейс. Мы могли опоздать. Мы могли не ехать вообще. Мы могли, могли, могли... Но мы не знали. Никто из нас не знал. И если мы начнём сейчас перебирать все «если бы», мы сойдём с ума. Все.
В палате стало тихо.
Я перевела дыхание и продолжила, уже спокойнее:
— Мы не знаем, что с ними. Мы не знаем, найдут их или нет. Но мы знаем одно: мы здесь. Мы живы. И мы можем помочь. Не тем, что будем винить себя, а тем, что будем искать информацию, будем поддерживать друг друга, будем ждать. И если они вернутся... когда они вернутся, они увидят нас. Сильных. Способных ждать. Способных надеяться.
— А если не вернутся? — спросила Даша, и её голос был едва слышен.
Я посмотрела на неё, потом на Ингу, потом на Ольгу, которая всё ещё сидела на коленях у моей кровати, уткнувшись лицом в одеяло.
— Если не вернутся, — сказала я, и голос мой дрогнул, — мы будем помнить. Мы будем жить так, чтобы они могли нами гордиться. Мы будем счастливы за них и за себя. Мы будем...
Я замолчала, не в силах продолжать. Слёзы подступили к горлу, но я сдержалась. Не сейчас. Не здесь. Не перед ними.
— Мы будем сильными, — закончила я. — Мы будем сильными ради них.
Мы сидели в темноте.
Свет в палате не включали — зачем? В темноте было легче говорить. Легче думать. Легче чувствовать, что ты не одна.
Инга нашла в интернете список пассажиров. Она читала имена вслух, и каждый раз, когда она произносила знакомое имя, у меня что-то обрывалось внутри.
— Мария Дегтярева, — прочитала Инга. — Евгения Градова. Валерия...
— Хватит, — попросила Даша. — Пожалуйста.
Инга замолчала.
Я смотрела в потолок и думала о том, как они сидели в кафе, когда мы обсуждали поездку. Как Маша подёргивала ногой от нетерпения. Как Женька мечтательно закатывала глаза. Как Лера смеялась, и её смех разносился по всему заведению.
— Они не могли погибнуть, — сказала я вслух. — Они слишком живые, чтобы погибнуть.
— Никто не слишком живой, чтобы погибнуть, — ответила Инга, и в её голосе была такая горечь, что я не нашла слов, чтобы возразить.
— Помните, как мы в школе ходили в поход? — вдруг спросила Даша.
Я повернулась к ней.
— Какой поход?
— В десятом классе. Мы пошли в лес, заблудились, и Маша нас вывела. Помните? Она тогда сказала: «Не паникуйте. Паника — это самое страшное. Пока мы спокойны, мы найдём выход».
Я вспомнила. Мы действительно заблудились. Шли по лесу несколько часов, уже темнело, и мы начали паниковать. Все, кроме Маши. Она стояла посреди поляны, смотрела на деревья, на солнце, на тени, а потом сказала: «Нам туда». И мы пошли. И вышли к дороге через двадцать минут.
— Она всегда умела находить выход, — сказала Инга тихо.