Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 15)

Он помог мне лечь, поправил одеяло, проверил капельницу. Его движения были такими же уверенными, как и в первый день, но теперь в них было что-то ещё. Что-то личное. Что-то, что не имело отношения к медицине.

— Спи, — сказал он, и его голос был тихим, спокойным, как колыбельная. — Я буду рядом.

Я закрыла глаза. Сон накатывал тёплой волной, унося в темноту, где не было боли, не было страха, не было новостей о пропавшем самолёте.

Но перед тем, как провалиться в эту темноту, я услышала его голос. Тихий, почти шёпот:

— Всё будет хорошо. Я обещаю.

Я не знала, может ли он давать такие обещания. Не знала, имеет ли он на это право. Но в этот момент я решила ему верить.

Потому что больше некому было верить.

Глава 6

Они пришли ближе к вечеру.

Я уже почти не ждала — после того, как Саша помог мне уснуть, я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, в котором не было снов, а была только темнота и чувство падения. Я просыпалась каждые полчаса, хватала телефон, проверяла сообщения — серые галочки, не прочитано, — и снова закрывала глаза, надеясь, что в следующий раз всё будет по-другому.

В следующий раз не было.

Когда я услышала шаги в коридоре — несколько пар, быстрые, взволнованные, — я уже знала, кто это. И хотя сердце сжалось от нового приступа боли, я почувствовала и что-то ещё. Облегчение. Я не одна. Они здесь.

Дверь открылась, и в палату ворвалась Инга.

Она выглядела так, словно не спала сутки — растрёпанная, бледная, с красными глазами и тёмными кругами под ними. На ней был тот же свитер, что и вчера, когда она звонила из аэропорта, и я поняла, что она так и не ложилась.

— Крис, — она подбежала к моей кровати и схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными. — Крис, скажи, что это неправда. Скажи, что это ошибка.

— Инга, — я сжала её руку, чувствуя, как она дрожит. — Я не знаю. Я ничего не знаю.

За ней вошли Ольга и Даша.

Ольга была бледнее, чем вчера, и под глазами у неё залегли глубокие тени. Она держалась за дверной косяк, словно боялась упасть, и смотрела на меня с таким выражением, от которого у меня защемило сердце. В её взгляде было что-то, чего я не могла прочитать — может быть, вина, может быть, страх, может быть, и то, и другое.

Даша шла последней. Она была в пальто, накинутом поверх домашней одежды, и в руках держала большой пакет, из которого торчали бутылки с водой и какие-то коробки. Её лицо было опухшим от слёз, но она старалась держаться, хотя я видела, как дрожат её губы.

— Мы приехали, как только узнали, — сказала она, ставя пакет на тумбочку. — Инга позвонила, и мы сразу...

— Даш, — я протянула к ней руку, и она подошла, взяла меня за другую руку. — Вы здесь. Спасибо.

Мы сидели так несколько секунд — я, Инга и Даша, держась за руки, как в детстве, когда кто-то из нас падал и плакал, и другие обнимали её, чтобы утешить. Только сейчас никто из нас не плакал. Слёз не было. Была только тишина — тяжёлая, давящая, полная слов, которые никто не мог произнести.

— Садитесь, — сказала я наконец. — Здесь есть стулья. Марья Ивановна на процедурах, так что мы одни.

Ольга принесла стулья, и они сели вокруг моей кровати. Палата, которая ещё утром казалась такой большой и пустой, теперь стала маленькой, тесной, но это было хорошо. Теснота означала, что мы вместе.

— Вы видели новости? — спросила я, хотя знала ответ.

— С утра смотрю, — голос Инги был глухим, безжизненным. — Включила телевизор, когда ты позвонила, и с тех пор не выключаю. Всё то же самое. Самолёт не найден. Поиски продолжаются. Никакой информации.

— В интернете тоже ничего, — добавила Даша. — Только официальные сообщения. Что связь потеряна, что ведутся поиски, что родственников приглашают в аэропорт... — она замолчала, и я увидела, как её губы задрожали.

— В аэропорту организовали информационный центр, — сказала Инга. — Я звонила. Сказали, что пока никаких новостей, и посоветовали приехать, если есть возможность. Но я... я не могу. Я не могу туда ехать. Не могу сидеть там и ждать, когда...

Она не договорила.

Я смотрела на них, и чувство вины, которое жило во мне всё это время, вдруг стало невыносимым. Они здесь. Они приехали ко мне, хотя сами, наверное, едва держатся. Они ищут информацию, звонят, пытаются что-то сделать, а я лежу здесь, беспомощная, и ничего не могу.

— Простите, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я должна была лететь с ними. Если бы я не попала в аварию, если бы я была там, может быть, я смогла бы...

— Что? — перебила Инга. — Что ты смогла бы? Остановить самолёт? Предупредить? Ты же не экстрасенс, Крис. Ты просто человек, как и мы все.

— Но я могла быть с ними, — упрямо повторила я. — Я могла быть там, и мы были бы вместе. А теперь они там, одни, а мы здесь, и ничего не знаем...

— Мы не знаем, где они, — тихо сказала Даша. — Может быть, они уже... — она запнулась, не в силах произнести это слово.

— Не говори так, — я почувствовала, как гнев поднимается во мне — глупый, беспомощный гнев, которому не было выхода. — Не смей так говорить. Они живы. Они обязательно найдутся.

— Откуда ты знаешь? — голос Инги был резче, чем она, наверное, хотела. — Откуда мы все знаем? Самолёт пропал над океаном, поиски ничего не дают, прошло уже почти...

— Хватит! — я сказала это так громко, что сама испугалась. Голос прозвучал твёрдо, почти жёстко, и Инга замолчала, глядя на меня с удивлением.

Я посмотрела на неё, на Дашу, на Ольгу, которая всё это время молчала, сидя чуть в стороне и глядя в пол. Я видела их боль, их страх, их отчаяние. И я понимала, что если мы сейчас начнём говорить о том, что они могли погибнуть, если мы позволим этому страху овладеть нами, мы сломаемся. Все.

— Мы не знаем, что с ними, — сказала я, и мой голос был ровным, спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Мы не знаем, где они и что с ними случилось. Но мы знаем одно: они живы, пока мы не доказали обратное. И пока мы не знаем наверняка, мы будем надеяться. Мы будем верить. Мы будем ждать.

— Крис... — начала Даша.

— Нет, — я покачала головой. — Выслушай меня. Мы сейчас — всё, что у них есть. Мы — те, кто ждёт их. Те, кто верит, что они вернутся. Если мы сломаемся, если мы начнём хоронить их раньше времени, мы предадим их. Понимаете? Мы должны быть сильными. Ради них.

В палате повисла тишина.

Я смотрела на подруг и видела, как мои слова доходят до них. Как страх в их глазах сменяется чем-то другим — надеждой, может быть, или просто решимостью. Не уверенностью, нет, но готовностью бороться.

— Ты права, — сказала Инга первой. Она выпрямилась на стуле, и в её глазах зажёгся знакомый огонь — тот самый, который всегда помогал ей добиваться своего. — Мы не имеем права сдаваться. Мы должны быть сильными.

— Но как? — Даша обхватила себя руками, и я увидела, как она дрожит. — Как быть сильной, когда внутри всё разрывается от страха?

— Мы будем делать то, что можем, — сказала я. — Искать информацию, поддерживать друг друга, быть на связи. И ждать. Просто ждать и надеяться.

— А если... — Даша замолчала, не решаясь договорить.

— Если что? — спросила я.

— Если они не вернутся?

Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая туча. Я посмотрела на Ингу, на Ольгу, на Дашу, и увидела в их глазах то же самое, что чувствовала сама: страх перед ответом.

— Если они не вернутся, — сказала я медленно, подбирая слова, — мы будем помнить. Мы будем помнить их такими, какими они были. Живыми. Весёлыми. Счастливыми. Мы будем рассказывать о них нашим детям. Мы будем хранить их фотографии. Мы будем... — голос дрогнул, и я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Но пока они не вернулись, — продолжила я, взяв себя в руки, — мы будем ждать. И надеяться. Потому что надежда — это всё, что у нас есть.

Мы сидели в тишине, и каждый думал о своём.

Инга достала телефон и начала листать новостные ленты, комментируя вслух то, что находила. Она делала это с каким-то отчаянным упорством, словно если она прочитает достаточно много статей, то обязательно найдёт ту самую, где будет написано, что самолёт найден, пассажиры живы, всё в порядке.

— Вот, — сказала она, показывая экран. — Говорят, что к месту предполагаемого исчезновения направлены дополнительные спасательные суда. Из Сингапура, из Австралии.

— Сколько их там уже? — спросила Даша.

— Несколько. И самолёты тоже. Но погода плохая, шторм, видимость почти нулевая.

— Если они упали в воду, — начала Даша, но Инга перебила её:

— Не говори об этом.

Даша замолчала.

Я смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера мы были обычными девушками, которые спорили о том, куда поехать на Новый год, смеялись, строили планы. А сегодня мы сидим в больничной палате и читаем новости о пропавшем самолёте, на котором летели наши подруги.

— Инга, — сказала я, — ты говорила, что выбрала этот рейс?

Она подняла на меня глаза, и в них было столько боли, что я пожалела о своём вопросе.

— Да, — сказала она тихо. — Это был горящий тур. Я нашла его, когда мы сидели в кафе. Помнишь?

Я помнила. Помнила, как она оживилась, когда увидела это предложение, как улыбалась, как подмигивала, обещая сюрприз. Помнила, как мы подняли чашки и тост за новогоднее приключение.