Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 11)

Он остановился.

Я тоже остановилась, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Мы стояли посреди коридора, и свет падал на него так, что одна половина лица была ярко освещена, а другая — в тени.

— Да, — сказал он. — Всегда. Новый год — не исключение.

— Но у вас же есть семья? — я не знала, почему спрашиваю. Это было не моё дело. Но мне хотелось знать. Хотелось понять, почему он здесь, в эту ночь, в этом пустом коридоре, со мной.

Он помолчал. В его глазах мелькнуло что-то — тень, воспоминание, боль? — но быстро исчезло.

— Нет, — сказал он просто. — У меня нет семьи в этом городе. Родители далеко, в другом регионе. Братьев, сестёр нет. Жены тоже нет. Так что работать в праздники — даже удобно. Кому-то же нужно.

— А друзья? — спросила я тихо.

— Друзья есть, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то грустное, что-то такое, от чего у меня защемило сердце. — Но они тоже работают. Или празднуют с семьями. Не хочется им мешать.

Я смотрела на него и думала о том, как это — быть одному в новогоднюю ночь. Сидеть в пустой квартире, или в больнице, среди чужих людей, и слушать, как за окном взрываются фейерверки, и видеть, как чужие семьи собираются за столами, и знать, что у тебя нет никого.

Я знала это чувство. Не так остро, не так глубоко, но знала. Одиночество — это когда ты смотришь на светящиеся окна и понимаешь, что ни в одном из них не ждут тебя.

— А вы? — его голос вернул меня в реальность. — Вы говорили, должны были лететь на море?

— Да, — я вздохнула. — С подругами. Мы планировали встретить Новый год в тёплых странах. На солнце. У океана.

— И что случилось?

— Авария, — я развела руками. — Мы с Ольгой ехали в аэропорт, и... вы знаете. Теперь я здесь. А они там. Или... я надеюсь, что там.

— Не дозвонились? — спросил он, и в его голосе не было любопытства — только спокойное, профессиональное понимание.

— Никто не отвечает, — я почувствовала, как голос начинает дрожать, и сжала кулаки, чтобы взять себя в руки. — Я звонила всем. Маше, Жене, Лере. Никто не берёт трубку. Сообщения не читают. И я не знаю... я не знаю, что думать.

— Может, у них ещё не включили телефоны, — сказал он. — Или роуминг не подключили. Или они просто спят — там же разница во времени.

— Я знаю, — я кивнула, но внутри меня ничего не изменилось. Тревога сидела там, на дне, и никуда не уходила. — Я знаю, что это глупо. Что я паникую. Но я не могу...

Я замолчала, не зная, как объяснить это чувство. Как объяснить, что внутри меня живёт страх, который не поддаётся логике. Который не слушает доводов рассудка. Который просто есть, и всё.

— Это не глупо, — сказал он тихо. — Вы волнуетесь за близких. Это нормально.

Я подняла на него глаза. Он стоял напротив, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня поверить — он действительно понимает. Не просто говорит правильные слова, а понимает, чувствует, знает.

— Вы тоже кого-то ждали? — спросила я. — И не дождались?

Он помолчал. Пауза затянулась, и я уже пожалела, что спросила. Это было слишком личное. Слишком глубоко. Слишком...

— Да, — сказал он наконец, и в этом одном слове было столько всего, что я невольно затаила дыхание. — Ждал. Не дождался.

Он не стал уточнять. И я не стала спрашивать. В этот момент между нами повисла тишина — не та, давящая и пугающая, которая мучила меня в палате, а другая. Тишина понимания. Тишина, в которой не нужно слов.

Мы стояли посреди пустого коридора, и я смотрела на него, а он — на меня, и я вдруг поняла, что мы оба одиноки. Оба ждём. Оба боимся. И в этом странном, неуловимом сходстве было что-то, что сближало нас больше, чем любые разговоры.

— Пойдёмте, — сказал он первым. — Вам нужно отдыхать.

Он повернулся и пошёл дальше, а я пошла за ним, чувствуя, как тапочки снова шаркают по полу, и этот звук теперь казался не таким громким, не таким назойливым.

Мы дошли до моей палаты, и он остановился у двери.

— Вот мы и пришли, — сказал он, открывая дверь.

Я заглянула внутрь. Марья Ивановна всё так же спала, повернувшись к стене. Моя кровать стояла пустая, простыня сбилась, подушка лежала на боку. В палате было темно, только слабый свет из коридора падал на пол узкой полосой.

— Заходите, — сказал он, и я послушно переступила порог.

Остановилась, чувствуя, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу оставаться одна в этой темноте, с этими мыслями, с этой тревогой, которая ждала меня там, в тишине.

— Доктор... Саша, — я запнулась, впервые называя его по имени. — Спасибо. За то, что проводили.

— Не за что, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, что-то такое, от чего у меня замерло сердце. — Это моя работа.

— Нет, — я покачала головой. — Не только. Вы... вы могли просто отправить меня в палату. Сказать, чтобы я легла. И всё. Но вы... вы пошли со мной. Вы говорили со мной. Это... это больше, чем работа.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах отражался свет из коридора, и они казались почти прозрачными, как вода в горном озере.

— Может быть, — сказал он тихо. — А может, я просто не люблю, когда люди остаются одни в темноте.

Эти слова упали в тишину, и я почувствовала, как они отзываются где-то глубоко внутри. Он не говорил ничего особенного. Не делал ничего особенного. Но почему-то именно в этот момент, стоя в дверях своей палаты, в больничной пижаме и огромных тапочках, я почувствовала себя... защищённой. Впервые за эти долгие, тяжёлые сутки.

— Знаете, — сказала я, и голос мой звучал тихо, почти шёпотом, — я должна была лететь на море. Всё было куплено, всё было готово. Я так ждала этого отпуска. И вот... я здесь.

— Значит, судьба решила оставить вас здесь, — сказал он, и его губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Может, не зря.

Он сказал это просто, без намёка, без двойного смысла. Но слова повисли в воздухе, наполняя его чем-то новым, чем-то, что заставило моё сердце биться быстрее.

Я смотрела на него, и он смотрел на меня, и в этой тишине, в этом пустом коридоре, в этой больнице, где пахло лекарствами и хлоркой, случилось что-то. Что-то, чего я не могла объяснить. Что-то, что не вписывалось ни в какие рамки.

— Может, не зря, — повторила я тихо, и эти слова прозвучали как эхо.

Он не ответил. Просто стоял, глядя на меня, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня забыть о том, где я нахожусь. О том, что на мне больничная пижама. О том, что я не спала всю ночь и выгляжу, наверное, ужасно. О том, что у меня сотрясение, и я должна лежать, а не стоять в коридоре и смотреть на мужчину, которого знаю всего сутки.

Всё это было неважно.

Важно было только то, что он здесь. Что он смотрит на меня так, словно я не просто пациентка, не просто девушка в больничной пижаме, а кто-то другой. Кто-то, кого он видит. Кто-то, кого он замечает.

— Вам нужно ложиться, — сказал он первым, нарушая тишину. Его голос был чуть хриплым, и я заметила, как он отвёл взгляд. — Завтра будет тяжёлый день.

— Завтра? — переспросила я, не понимая.

— Процедуры, осмотры, — он сделал шаг назад, в коридор, восстанавливая расстояние между нами. — Может быть, придут ваши подруги. Нужно быть в форме.

Я кивнула, хотя на самом деле не думала о завтрашнем дне. Я думала о сейчас. Об этой минуте. О том, как он стоял в полумраке, и свет падал на его лицо, и его глаза были такими близкими, такими настоящими.

— Спасибо, — сказала я снова, и это слово прозвучало глупо, пусто, не вмещая всего того, что я чувствовала.

— Спите, Кристина, — сказал он. — И постарайтесь не бродить больше по коридорам ночью. А то придётся привязывать вас к кровати.

Я не поняла, шутит он или говорит серьёзно, но в его голосе слышалась улыбка, и это заставило меня улыбнуться в ответ.

— Хорошо, — сказала я. — Обещаю.

— Вот и отлично, — он кивнул и сделал ещё шаг назад. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Он развернулся и пошёл по коридору. Я стояла в дверях, глядя ему вслед, и смотрела, как его фигура становится всё меньше, как свет падает на его плечи, как он поворачивает за угол и исчезает.

Я стояла так несколько секунд, а потом зашла в палату и тихо закрыла дверь.

Я легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.

Тревога никуда не делась. Она всё ещё жила где-то внутри, в самом сердце, и напоминала о себе глухой, ноющей болью. Я всё ещё думала о подругах. Всё ещё ждала, что телефон вот-вот завибрирует, и на экране появится сообщение: «Мы долетели! Всё отлично! Не переживай!»

Телефон молчал.

Но теперь в тишине было что-то ещё. Что-то, чего не было раньше.

Я закрыла глаза и снова увидела его лицо — спокойное, сосредоточенное, с лёгкой тенью усталости под глазами. Увидела его улыбку — не широкую, не демонстративную, а такую, лёгкую, уголками губ, которая делала его лицо живым, настоящим.

«Значит, судьба решила оставить вас здесь. Может, не зря».