Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 10)

Они просто горели.

Я стояла у окна, пока не замёрзла окончательно. Потом вернулась на кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.

Телефон молчал.

Серые галочки так и не стали синими.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делают подруги. Маша, наверное, уже спит, укутавшись в одеяло. Женя смотрит в иллюминатор на звёзды. Лера пьёт вино и болтает с соседом по креслу.

Они не знают, что мы волнуемся. Они думают, что мы тоже летим, что мы встретимся в аэропорту, обнимемся, будем смеяться и рассказывать, как прошёл наш день.

Они не знают.

И, может быть, это к лучшему.

Я уснула под утро, когда за окном начало светать. И мне приснился сон — странный, обрывочный, в котором я стояла на берегу океана и смотрела в небо. Небо было пустым. Только облака, белые, пушистые, плыли куда-то вдаль, и я смотрела на них, и ждала.

Но никто не прилетал.

Глава 4

Сон не шёл.

Я лежала с закрытыми глазами, слушая, как тишина наполняет палату. Она была плотной, почти осязаемой — эта тишина, — и в ней тонули все звуки: редкое дыхание Марьи Ивановны, мерное тиканье часов где-то в коридоре, далёкий гул лифта, который работал всю ночь. Тишина давила, обволакивала, заставляла вслушиваться в себя, и чем дольше я лежала, тем больше звуков начинала различать: скрип половиц, когда кто-то проходил по коридору, приглушённый кашель из соседней палаты, шум воды в трубах.

Я перевернулась на бок, потом на другой. Подушка казалась то слишком высокой, то слишком низкой. Одеяло — то жарким, то холодным. Простыня сбивалась под боком, и я то и дело поправляла её, но через минуту она снова собиралась в неудобный комок.

Голова болела. Не сильно — так, ныла, напоминая о себе тупой пульсацией в затылке. Но эта боль не давала расслабиться, не давала забыться, не давала провалиться в ту спасительную темноту, где нет ни мыслей, ни тревог, ни ожидания.

Ожидание. Самое страшное.

Я снова взяла телефон. Экран вспыхнул, ослепив на секунду, и я прищурилась, привыкая к свету. Сообщения. Серые галочки. Не прочитано.

Я проверила время. Половина второго ночи.

За окном было темно. Огни города, которые я видела вечером, постепенно гасли — одно за другим окна становились чёрными, и только редкие жёлтые квадраты ещё светились в темноте, как маяки в ночном море. Кто-то работал, кто-то не мог уснуть, кто-то праздновал, хотя до Нового года оставалась ещё почти неделя.

Я представила, как сейчас там, в той жизни, которая осталась за стенами больницы. Люди возвращаются с работы, смотрят телевизор, пьют чай, спорят о том, что подарить тёще, и гадают, выпадет ли снег на Новый год. Обычная жизнь. Простая, понятная, предсказуемая.

А я здесь. В этой кровати. В этой тишине. С этими мыслями, которые ходят по кругу, как заводные игрушки, и не могут остановиться.

«Они долетели. Конечно, долетели. Самолёты не пропадают просто так. Они уже там, на месте, спят в своих номерах, и завтра утром пойдут завтракать, и увидят море, и будут счастливы».

Я повторяла это себе снова и снова, как мантру, но слова не работали. Где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, жил холодный червячок сомнения, и он шевелился, поднимал голову, напоминал о себе каждый раз, когда я думала, что убедила себя.

Я села на кровати.

Голова закружилась, и я замерла, дыша глубоко и ровно. Прошло несколько секунд, и мир перестал вращаться. Я посидела так, свесив ноги, чувствуя, как пол холодит ступни. Тапочки — больничные, казённые, слишком большие и неудобные — стояли рядом, и я надела их, путаясь в ремешках.

Я не знала, зачем встаю. Зачем выхожу из палаты. Но мне нужно было двигаться. Нужно было идти. Нужно было делать хоть что-то, чтобы прогнать эту тишину, которая давила на плечи тяжёлым грузом.

Я оглянулась на Марью Ивановну. Она спала, повернувшись лицом к стене, и её дыхание было ровным, спокойным. Я не хотела её будить. Я не хотела, чтобы кто-то видел меня сейчас — растерянную, потерянную, бредущую по больничному коридору в казённой пижаме и огромных тапочках.

Но мне нужно было идти.

Я выскользнула в коридор.

Коридор был пуст.

Длинный, белый, с люминесцентными лампами под потолком, которые горели ровным, неживым светом. Пол блестел, начищенный до зеркального блеска, и мои тапочки издавали шаркающий звук, который разносился по коридору, отражаясь от стен.

Я шла медленно, держась за стену. Голова кружилась, но я уже привыкла к этому ощущению — к лёгкой качке, к тому, что мир иногда плывёт перед глазами, к тому, что нужно делать паузу и ждать, пока всё встанет на место.

Двери палат были закрыты. За ними спали люди — больные, уставшие, измученные своей болью. Я слышала иногда чей-то кашель, иногда — всхлипы, иногда — просто тишину. Тишину, которая была громче любых звуков.

Я дошла до конца коридора и остановилась. Здесь было окно — большое, панорамное, выходящее на ту же сторону, что и моя палата. Город спал. Только редкие огни ещё мерцали в темноте, и где-то далеко, на окраине, светилась яркая полоса — наверное, шоссе, по которому даже ночью ехали машины.

Я смотрела на эти огни и думала о подругах. О том, что они сейчас в небе. Что самолёт несёт их над океаном, в темноте, в тишине, и они спят, или смотрят фильмы, или пьют чай, или думают о том, как завтра проснутся и увидят море.

Я надеялась, что они не волнуются. Надеялась, что они не знают о нас с Ольгой, или знают, но не переживают, потому что мы в порядке, потому что всё будет хорошо. Я надеялась, что их отпуск будет идеальным — таким, каким мы его задумывали.

— Кристина?

Голос раздался за спиной, и я вздрогнула. Обернулась.

В конце коридора стоял он.

Саша.

Я узнала его сразу — по росту, по силуэту, по тому, как он стоял, чуть склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то. На нём был белый халат, накинутый поверх свитера, и в руках он держал карту — мою или чью-то другую, я не разглядела.

— Вы чего не спите? — он пошёл ко мне, и его шаги были мягкими, почти бесшумными, в отличие от моего шарканья.

— Не спится, — ответила я, чувствуя себя школьницей, которую поймали на месте преступления. — Голова болит.

Он подошёл ближе, и я увидела его лицо — спокойное, сосредоточенное, с лёгкой тенью усталости под глазами. Он, кажется, тоже не спал.

— Болит — это понятно, — он остановился рядом, и я почувствовала знакомый запах — свежий, мятный, с лёгкой ноткой кофе. — Но ходить по коридорам ночью — не лучшее лекарство. Вам нужен покой.

— Я знаю, — я отвела взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Просто... я не могла лежать. В голове много мыслей.

Он помолчал, глядя на меня, и я чувствовала его взгляд — спокойный, внимательный, без тени осуждения.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Но лучше бы вы позвали медсестру. Она дала бы вам успокоительное, и вы бы уснули.

— Я не хочу успокоительное, — ответила я, и в моём голосе прозвучало больше резкости, чем я хотела. — Я хочу... — я замолчала, не зная, как закончить фразу.

— Что? — спросил он тихо.

Я посмотрела на него. В тусклом свете коридора его глаза казались темнее, чем днём — почти чёрными, с глубокими тенями. Но в них было что-то, что заставило меня говорить дальше.

— Я хочу знать, что с ними всё в порядке, — сказала я. — Мои подруги. Они улетели. Вчера. Тем рейсом, на который я должна была лететь. И я не могу до них дозвониться. Никто не отвечает. Сообщения не доходят. И я не знаю...

Голос дрогнул, и я замолчала, боясь, что сейчас расплачусь. Я не хотела плакать перед ним. Не хотела выглядеть слабой, жалкой, беспомощной.

Но он, кажется, понял.

— Пойдёмте, — сказал он, и его голос был мягче, чем я ожидала. — Провожу вас в палату. По пути расскажете.

Он повернулся и пошёл обратно по коридору. Я смотрела на его спину — широкие плечи, уверенная походка, — и чувствовала, как внутри меня что-то расслабляется. Не отпускает, нет, но расслабляется. Как будто рядом с ним тревога становится чуть меньше, чуть тише, чуть дальше.

Я пошла за ним.

Мы шли медленно — я шаркала тапочками, он шёл рядом, чуть впереди, и иногда оглядывался, проверяя, не отстала ли я. Свет в коридоре был тусклым, только ночные лампы горели через одну, и наши тени падали на пол длинными, расплывчатыми силуэтами.

— Вы всегда работаете по ночам? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Не всегда, — ответил он, не оборачиваясь. — Сегодня моя смена. Дежурство.

— А разве врачи дежурят в обычные дни? Я думала, только в праздники.

— Дежурят всегда, — он повернул голову, и я увидела его профиль — чёткий, с прямой линией носа и твёрдым подбородком. — Больница не закрывается. Люди болеют каждый день. И ночью тоже.

— Это тяжело, наверное, — сказала я. — Не спать ночами.

— Привыкаешь, — он пожал плечами. — У врачей нет выходных. Тем более в праздники.

— В Новый год тоже работаете? — спросила я, и в моём голосе прозвучало искреннее удивление.