Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 35)
— Слишком сильный, — она скривилась. — Кажется, он решил, что пришло время выбираться.
Мы сидели так в тишине, в полумраке комнаты, прислушиваясь к буре внутри нее. И в этот момент не было ни прошлого, ни обид, ни страхов. Были только мы трое. Отец, мать и их дитя, которое вот-вот должно было прийти в этот мир.
— Боишься? — тихо спросил я.
— Ужасно, — призналась она, и в ее голосе не было привычной защиты, только голая уязвимость.
— Я тоже, — сказал я. — Но мы справимся. Вместе.
Она повернула голову и посмотрела на меня. В глазах ее блестели слезы.
— Обещаешь?
— Клянусь, — я взял ее руку и прижал к своей груди, чтобы она чувствовала стук моего сердца. — Я буду с тобой на каждом шагу. На каждом вдохе и выдохе. Я научусь всему, что нужно. Я буду твоей опорой. Всегда.
Она не ответила, просто смотрела на меня, и слезы катились по ее щекам. Но это были не слезы боли. Это были слезы облегчения. Потому что в тот момент, в преддверии самого большого чуда в нашей жизни, мы наконец-то снова стали одним целым. Не идеальным, не безоблачным, но — целым.
Она провела так почти час, пока малыш не успокоился и не заснул, убаюканный ритмом наших сердец. Потом она поднялась, все так же молча, и вышла. Но на пороге обернулась.
— Спи спокойно, Марк.
— И ты, Машуля.
Дверь закрылась, но я знал — она не заперта. Никогда больше. Мы перешли Рубикон. Теперь наш путь лежал только вперед. Вместе.
***
Тот ночной визит в его комнату стал точкой невозврата. Что-то внутри меня окончательно смирилось и приняло его обратно. Не как победитель, вернувший свои владения, а как заблудший путник, нашедший дорогу домой после долгих скитаний.
На следующее утро я проснулась от того, что в доме пахло кофе и свежей выпечкой. Спустившись вниз, я увидела его на кухне. Он стоял у плиты, что-то помешивая в кастрюле, а на столе красовалась ваза с ветками цветущей вишни — первым вестником приближающейся весны.
— Что это? — удивилась я, подходя ближе.
— Пробую новый рецепт овсянки, — он обернулся и улыбнулся. — С яблоком, корицей и кленовым сиропом. Говорят, полезно для… ну, для будущих мам.
Он поставил передо мной тарелку. Каша выглядела аппетитно. Я попробовала. Было вкусно.
— Получилось, — сказала я, и он засиял, как ребенок, получивший пятерку.
После завтрака он не пошел в офис.
— Сегодня выходной, — объявил он. — У нас запланирована генеральная репетиция.
— Какая еще репетиция? — насторожилась я.
Он достал из шкафа видеокамеру и штатив.
— Репетиция родов. Вернее, моего участия в них. Я прошел уже три занятия на тех курсах, пора отрабатывать на практике. Вернее, на тебе.
Я смотрела на него, не понимая, смеяться мне или злиться.
— И что мы будем делать?
— Я буду показывать тебе те самые массажные техники и дыхательные упражнения. А ты будешь говорить, что помогает, а что нет. Договорились?
Это было так нелепо и так трогательно одновременно, что я не смогла отказаться. Мы устроились в гостиной на мягком ковре. Он включил камеру «для последующего анализа ошибок», как он торжественно объявил, и начал.
— Итак, первый период. Схватки, — он принял серьезный вид. — Твоя задача — дышать. Моя — делать массаж поясницы. Вот так.
Его руки, сильные и уверенные, легли мне на поясницу. Он начал массировать, повторяя заученные движения.
— Как? Помогает?
— Не знаю, — честно призналась я. — Пока не больно.
— А, да, — он смутился. — Ну, представь, что больно.
Я закрыла глаза, пытаясь представить. Но вместо боли чувствовала только тепло его рук и его сосредоточенное дыхание у меня над ухом. Это было… приятно. Успокаивающе.
— Дыши, — скомандовал он. — «Собачкой». Как учили.
Я попыталась дышать часто и поверхностно, как на курсах. Он продолжал массаж, что-то бормоча себе под нос — видимо, повторяя инструкцию.
Вдруг я не выдержала и рассмеялась. От всей этой абсурдности, от его серьезного лица, от того, как мы, два взрослых человека, сидим на полу и играем в роды.
Он сначала опешил, потом тоже рассмеялся.
— Что? Я что-то не так делаю?
— Нет, — я вытерла слезы. — Все правильно. Просто… это так мило с твоей стороны.
Он улыбнулся, и его лицо озарилось такой нежностью, что у меня снова защемило сердце, но на этот раз — от счастья.
— Я же обещал. Быть опорой.
Он выключил камеру, но не убрал руки.
— Знаешь, а ведь это не так уж и страшно, — сказал он задумчиво. — Когда мы вместе.
— Да, — согласилась я, кладя свою руку поверх его. — Не страшно.
Мы сидели так на полу, в луже зимнего солнца, заливавшего гостиную, и я поняла, что готова. Готова простить. Готова снова пустить его в свое сердце. Не потому что он искупил вину, а потому что он стал другим человеком. Человеком, который заслуживал второго шанса. И я была готова этот шанс ему дать. Окончательно и бесповоротно.
Глава 21
Смех, прозвучавший в гостиной во время нашей «репетиции», стал тем самым щелчком, который окончательно перевел наши отношения в новое качество. Он был легким, естественным и смыл последние остатки натянутости. После того дня Маша перестала просто «позволять» мне заботу. Она начала принимать ее как нечто само собой разумеющееся, а иногда — и сама проявлять инициативу.
Как-то вечером, вернувшись с работы, я застал ее на кухне за приготовлением ужина. Не просто разогреванием того, что оставила домработница, а настоящего ужина — с пастой собственного приготовления и соусом, аромат которого сводил с ума.
— Что случилось? — пошутил я, снимая пальто. — Наш повар объявил забастовку?
— Решила вспомнить старые навыки, — она улыбнулась, помешивая соус. — А то ты тут один весь кулинарный подвиг на себя забрал.
Мы ужинали при свечах. Она накрыла на стол в столовой, чего не делала с тех пор, как вернулась в этот дом. Пахло чесноком, базиликом и чем-то неуловимо домашним, тем, что я давно забыл.
— Вкусно, — сказал я, и это было слабым словом для того восторга, что я испытывал. — Как в тот раз в Риме.
Ее глаза блеснули.
— Ты помнишь?
— Каждый день, — честно признался я. — Помню, как ты облизывала пальцы, когда ела тирамису, и как мы заблудились в Трастевере и нашли ту самую крошечную тратторию.
— А я думала, ты помнишь только деловые встречи в тех поездках, — в ее голосе прозвучала легкая грусть.
— Я был идиотом, — констатировал я. — Гонялся за призраками успеха, не замечая настоящего богатства, которое было рядом.