Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 34)

— Я… я сейчас займусь завтраком, — сказал он, отступая, и в его голосе снова прозвучала та самая, знакомая неуверенность, которую я не слышала с самых первых дней нашего знакомства.

— Я помогу, — предложила я.

Мы готовили завтрак вместе, как в самые лучшие наши дни. И это было не просто совместное действие. Это был ритуал. Ритуал возвращения к нормальной жизни. К жизни, в которой мы снова могли быть просто мужем и женой, готовящими завтрак в тихом зимнем доме. Пусть пока и на расстоянии вытянутой руки. Но уже вместе.

***

Марк

Она взяла мою руку. Сама. Без всяких внешних причин. В тот момент мир для меня сузился до точки соприкосновения наших ладоней. До хруста снега под ногами и до ее дыхания, превращающегося в белое облачко на морозном воздухе. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое доверие, которое она мне оказала.

После завтрака, который мы приготовили вместе — простого, из яичницы и тостов, но самого вкусного за последние месяцы, — я отправился в офис. Впервые за долгое время я не чувствовал себя дезертиром, бегущим с поля боя. Теперь у меня был тыл, в который я хотел возвращаться.

Рабочий день прошел на удивление продуктивно. Голова была ясной, решения — взвешенными. Даже старые проблемы, казавшиеся неразрешимыми, теперь виделись в ином свете. Я понял, что все эти месяцы я был наполовину здесь, наполовину — там, с ней, в том доме, где царило мое отчаяние и ее холод. Теперь же я был цельным. Собранным. Потому что знал — вечером меня ждут. Не с распростертыми объятиями, нет. Но ждут.

Вернувшись домой, я застал ее в оранжерее. Она сидела в плетеном кресле и что-то заносила в большой блокнот — эскизы, судя по всему. На столе рядом стояла чашка с остывшим чаем. Она была так поглощена работой, что не услышала моих шагов. Я постоял в дверях, наблюдая за ней. За сосредоточенным изгибом бровей, за тем, как она прикусывает губу, обдумывая деталь. Она была прекрасна. Не просто красива. А полна жизни, цели, света. И я понял, что самая большая моя ошибка была не в том, что я поверил Луизе, а в том, что я перестал видеть вот эту Машу — сильную, талантливую, самостоятельную. Я пытался загнать ее в рамки «жены», «хранительницы очага», а она была всем этим и еще бесконечно большим.

Она наконец подняла голову и увидела меня. Не испугалась, не нахмурилась. Улыбнулась. Легко, почти небрежно.

— Привет. Как день?

— Продуктивно, — я подошел ближе. — А у тебя? Что рисуешь?

— Планирую весеннюю коллекцию для салонов, — она отложила блокнот. — Надо же как-то возвращаться к работе. Хоть и в удаленном режиме.

— Покажешь? — я сел в кресло напротив.

Она на секунду заколебалась, потом протянула мне блокнот.

— Критикуй. Только честно.

Я стал листать. Эскизы были гениальны в своей простоте — нежные, воздушные композиции, где каждая веточка, каждый цветок были на своем месте.

— Маша, это… потрясающе. Я всегда знал, что ты талантлива, но это… — я не мог подобрать слов.

— Но это что? — она смотрела на меня с легким вызовом.

— Но это уровень мастерства, до которого мне в бизнесе никогда не дотянуться, — честно признался я. — Ты творишь красоту. А я всего лишь… оперирую цифрами.

Она рассмеялась, и смех ее прозвучал как колокольчик в тишине оранжереи.

— Вот уж не думала, что когда-нибудь услышу от тебя такое признание, Марк Левцов.

— Мне есть в чем признаваться, — я серьезно посмотрел на нее. — И я буду это делать. Каждый день. Пока не докажу тебе, что я тот человек, который способен ценить тебя по-настоящему. Во всем твоем многообразии.

Она замолчала, и улыбка сошла с ее лица, уступив место задумчивости.

— Ты уже доказываешь, — тихо сказала она. — Просто… продолжай.

Мы просидели в оранжерее до самого вечера, обсуждая ее эскизы, мои дела, планы на будущее. И это не был «разговор по душам». Это была обычная беседа двух людей, которым интересно друг с другом. И в этой обыденности была такая глубина и такое исцеление, что я готов был сидеть так вечность. Просто слушать ее голос, смотреть на ее оживленное лицо и знать, что я снова имею право быть рядом с этим чудом.

***

Маша

Дни текли, словно очищенная от горечи река, плавно и цельно. Мы не говорили о любви. Мы жили ею. В его утреннем чае на моей тумбочке. В его руке, всегда готовой поддержать меня на скользкой дорожке. В его терпеливых ответах на мои, порой едкие, замечания. Он не оправдывался, не огрызался. Он просто принимал. Как будто понимал, что мне нужно выплеснуть накопившийся яд, чтобы окончательно очиститься.

Как-то вечером, сидя в гостиной, я неожиданно для себя спросила:

— А что было самым трудным? В те дни, когда я уехала.

Он не ответил сразу. Отложил книгу, в которой читал, и посмотрел на огонь в камине.

— Не тогда, когда я нашел тебя в больнице. И даже не когда увидел тебя с тем парнем, — начал он медленно, подбирая слова. — Самым трудным было утро после нашей ссоры. Когда я трезвый, с похмелья и с разбитым сердцем, пришел в офис. И увидел там Эльвиру.

Я замерла, не дыша. Мы никогда не касались этой темы напрямую.

— Она была там, в моем кабинете, — он говорил ровно, без оправданий. — И смотрела на меня с таким… торжеством. Как будто знала, что я сломлен и уязвим. И в тот момент я понял, что совершаю самую большую ошибку в жизни. Но не мог остановиться. Мне нужно было чем-то, кем-то заткнуть ту дыру, что ты во мне оставила. Это было похоже на самолечение ядом. Ты ушла — и весь мой мир, все мои принципы рухнули в один миг.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была не вина, а горькое понимание собственной слабости.

— Я не ищу оправданий, Маша. Просто хочу, чтобы ты знала. Это не было наслаждением. Это было саморазрушением. Потому что я думал, что потерял тебя навсегда. И мне стало все равно.

Я слушала его, и старая боль в груди не вспыхнула с новой силой. Наоборот, она будто бы растворилась, уступив место странному спокойствию. Он не снимал с себя ответственности. Он просто объяснял механизм собственного падения. И в этом объяснении не было ни капли самолюбования. Была лишь горечь и сожаление.

— Я не хочу, чтобы тебе было все равно, — тихо сказала я. — Никогда.

— Со мной этого больше не случится, — он покачал головой. — Потому что теперь я знаю — даже если ты уйдешь в следующий раз, я буду бороться за тебя до конца. А не топить себя в отчаянии. Я научился… сражаться. Правильно.

Он не просил прощения. Он просто констатировал факт. И этот факт значил для меня больше, чем тысяча извинений. Потому что означал, что он прошел свою часть пути. Извлек урок. Вырос.

— Спасибо, — сказала я. — За честность.

— Всегда, — он улыбнулся грустной улыбкой. — Это тоже часть моего нового кодекса.

В ту ночь я впервые за долгие месяцы уснула, не чувствуя тяжести на сердце. Как будто он своими словами снял с меня последний камень. Я не простила его еще до конца. Но я поняла его. И в какой-то момент поняла, что для начала этого достаточно.

***

Марк

Ее вопрос и мой ответ стали еще одной дверью, распахнутой между нами. На следующее утро, когда я проснулся, я нашел ее стоящей на пороге моей комнаты. Она была в своем длинном ночном платье, живот вырисовывался округлым силуэтом на фоне света из коридора.

— Я не могу уснуть, — сказала она просто. — Малыш пинается слишком активно.

— Хочешь, посидим вместе? — предложил я, приподнимаясь на локте.

Она кивнула и, подойдя, села на край моей кровати. Не ложилась, просто сидела, положив руку на живот.

— Он сегодня какой-то беспокойный.

— Может, ему снятся гонки, как ты предполагала? — я попытался пошутить.

Она улыбнулась, но тут же нахмурилась, чувствуя новый толчок.

— Ой… Нет, это что-то серьезное.

Я сел рядом, осторожно положил руку ей на живот. Под моей ладонью бушевала настоящая буря. Наш маленький Лев или София вели себя так, будто решили устроить бой без правил.

— Сильный, — констатировал я, чувствуя, как что-то переворачивается у меня внутри от этого ощущения жизни, буйной и непокорной.