Екатерина Мишаненкова – Блудливое Средневековье (страница 46)
В январе 1421 года по инициативе новоизбранного мэра Ковентри городской совет принял новые санитарные правила. Остановимся на них подробнее. Итак, при приготовлении пищи отходы запрещалось кидать под стол или выбрасывать на улицу, выпас свиней разрешался только за городской стеной, там же должны были забивать скотину мясники. Горожанам запрещалось выбрасывать отходы у себя во дворе, на улице или в реку, они должны были вывозить их за пределы города на одну из трех свалок. Кроме того, жители города были обязаны следить на чистотой улицы перед своим домом, магазином или мастерской и убирать ее каждую субботу. Те, кто жил на берегу реки, должны были периодически чистить его, чтобы по время наводнений вода беспрепятственно уходила в отводные каналы.
Первая парижская свалка появилась в начале XIII века. Она была расположена там же, где и знаменитая городская виселица Монфокон. Этот полигон ТБО существовал до XVIII века. В XV веке за городскими стенами было создано еще несколько свалок. Именно сюда свозили твердые отходы мусорщики. В 1348 году парижанам под страхом тюремного заключения было запрещено выбрасывать свой мусор на улицу. В 1404 году предприятиям, расположенным на берегу Сены, главным образом скотобойням и кожевенным мастерским, было запрещено выбрасывать отходы в реку.
Аналогично обстояло дело и в Германии. Еще в XIII в. бургомистр Мюнхена запретил жителям выбрасывать мусор на улицу и в городские ручьи».
Грязный язык
«Слова, слова, слова…»
Есть в христианстве такое понятие, как «грешить словом, делом и помышлением». Такая формулировка часто присутствует и в молитвах, и в проповедях, и я не могла пройти мимо нее, рассматривая насквозь пропитанное религией средневековое общество.
Казалось бы, что такое слова и тем более мысли рядом с поступками? Но за этой простой формулировкой скрывается глубокий культурный, социальный и философский смысл. Можно сказать, что это три кита, на которых стоит социум. Наши действия – то есть образ жизни, наши помышления – то есть мировоззрение, и наши слова – то есть формулировки, которыми мы пользуемся для того, чтобы понимать друг друга и устанавливать правила, по которым существует наше общество.
И в этой книге я пишу о тех же трех «китах» – от мировоззрения перехожу к законам, от законов к их практическому применению, потом к теориям и снова к реальной жизни и тому, как она отличалась от этих теорий. Однако слова достойны того, чтобы посвятить им еще и отдельную главу.
Я не зря вынесла в заголовок именно цитату из Шекспира. Он был великим мастером слова, причем и в том смысле, о котором я собираюсь рассказать в этой главе.
Думаю, все уже догадались, что речь пойдет о ругательствах. А также о проклятиях, божбе, оскорблениях, грязных выражениях, пошлостях, непристойностях, сленге – то есть обо всех возможных вербальных способах оскорбить ближнего своего. И большинство этих ругательств были направлены как раз ниже пояса…
«Не поминай всуе…»
Начну я с божбы – упоминания Бога и святых по поводу и без. Сейчас, когда восклицания «О Боже!» или «Господи…» стали всего лишь чем-то вроде эмоциональных междометий, трудно представить, что в Средневековье за них можно было угодить в тюрьму. Сам термин «ругаться», «сквернословить» в Англии, например, первоначально означал божбу – слово «swearing» произошло от выражения «swear by…», то есть клясться кем-то или чем-то, божиться.
Чтобы понять значение божбы для средневекового человека, нужно вспомнить третью христианскую заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно». Эмоциональные восклицания «О Боже мой!», «Господи помилуй», «ради всего святого» и т. д. – это прямое нарушение третьей заповеди, а значит, преступление против Бога и церкви. Судя по судебным архивам, наказывали за них со всей строгостью.
«Выражения и слова фиксировались на бумаге, когда считались оскорбительными или богохульными, а потому наказуемыми, – пишет Симона Ру в книге «Повседневная жизнь Парижа в Средние века». – Стремление помешать людям – грешникам, постоянно подвергающимся соблазну задеть честь своего ближнего, – осквернить священные слова, совершить клятвопреступление, отрекшись от присяги, объясняет приговоры, назначавшие наказание за все эти словесные преступления. Несколько примеров поясняют опасность, какой подвергались вспыльчивые, злобные, сварливые мужчины и женщины, застигнутые на месте преступления.
В реестр аббатства Сен-Мартен-де-Шан за 1338 год занесен случай божбы и клятвопреступления. Обвиняемый защищается: у него в рукаве побег виноградной лозы, и клялся он на нем (в парижском произношении
Иногда обходились и без вмешательства государства и церкви – среди средневековых суеверий был довольно популярный сюжет о сквернословце, которого забирал дьявол. И даже Жанна д’Арк, если верить легендам, посоветовала какому-то солдату не богохульствовать, но тот ее не послушался и вскоре нелепо погиб. Жанна действительно очень серьезно относилась к моральному облику солдат и среди прочего боролась и с широко распространенной во французской армии божбой.
Безбожники эпохи Возрождения
На излете Средневековья божба потеряла прежнее значение. Ренессанс, Реформация, гуманистические теории, ослабление авторитета церкви. А общее падение морали в XVI веке сделало греховное поведение чем-то вроде модного тренда. Люди по-прежнему знали, что божба – это нарушение заповеди, но ее нарушали, потому что это было модно и современно.
Да и в тюрьму за это уже не сажали, максимум, священник на исповеди мог потребовать покаяться и назначить несложную епитимью.
Поэтому божба в XVI веке приобрела пышные, цветистые формы. Клялись «святым чревом», «кровью Христовой», «смертью Христовой», «ранами божьими», «святой пятницей», всевозможными ранами и частями тел многочисленных святых. Можно сказать, что божба превратилась в своего рода искусство – как только в ней не изощрялись модники, мальчики, пытающиеся выглядеть взрослее и даже определенные группы женщин. Впрочем, это уже скорее XVII век, когда виток эмансипации привел к тому, что женщины, старавшиеся быть передовыми, начали курить трубку и божиться.
В XVI веке ярким примером использования божбы выступает один из знаменитейших героев Шекспира – сэр Джон Фальстаф. Он ругается постоянно и разнообразно, что делает его эталоном модного сквернословца. Он называет своего друга Бардольфа «беспрерывным факельным шествием, вечным фейерверком», потому что у того красный нос, и потом еще долго изощряется на эту тему. Он ругает хозяйку дома, заявив, что «честности в тебе не больше, чем сока в сушеном черносливе», и сравнивает ее с выдрой, которая ни рыба ни мясо. Называет принца Генриха за глаза «болваном», а в лицо обзывает его «рычащим львенком». Принц не остается в долгу и называет Фальстафа «краснорожий трус, этот лежебока, проламывающий хребты лошадям, эта гора мяса». На что тот ему отвечает: «Провались ты, скелет, змеиная кожа, сушеный коровий язык, бычий хвост, вяленая треска! Ух! За один дух не перечислишь всего, с чем ты схож! Ах ты, портновский аршин, пустые ножны, колчан, дрянная рапира!» Причем все это у Фальстафа постоянно перемежается божбой вроде «God’s blood» и «God-a-mercy!».
Показательно, что принц в пьесе нисколько не обижается. Спектакль долго и успешно шел на сцене, вызывая у зрителей исключительное одобрение, – даже в худшие для театра периоды сэр Джон Фальстаф неизменно обеспечивал отличные сборы.
Дурной вкус
Нельзя забывать о такой странной и необычной для современного человека особенности, как то, что Шекспир в XVI веке считался дурновкусицей. Как, впрочем, и другие драматурги, поскольку театр вообще числился довольно низменным развлечением. Поэтому, если сейчас цитирование Шекспира – признак хорошего образования (а в Англии вообще что-то вроде социального маркера), то четыреста с лишним лет назад это годилось не для приличного общества, а скорее для компании простолюдинов.
Джентльмену же скорее пристало цитировать латинские и греческие изречения, демонстрирующие его хороший вкус и классическое образование. В этом тоже были свои подводные камни – попытка говорить «по-джентльменски» везде, кроме среды самых образованных рафинированных джентльменов, вызвала бы только раздражение. Представьте, какое впечатление может произвести заумная речь, да еще и пересыпанная словами и выражениями на непонятном языке.