Екатерина Миргород – Цемент слезам не верит (страница 4)
«She felt completely lost in his squid eyes».
Она чувствовала, что полностью растворилась в его… глазах кальмара? Кальмарьих глазах?! Как это перевести, и о чем думал автор, когда сочинял эту нетленку?
Рита снова перечитала загадочное предложение. Потом открыла поисковик, чтобы проверить, насколько хорошо ей знаком облик кальмара. Память ее не подводила: кальмара она представляла себе совершенно верно.
Очень некстати она вспомнила классическое «твои глаза как два карата». В принципе, подумалось ей, кальмарьи глаза – всего лишь поэтическая вольность.
Однако опыт подсказывал ей, что бывают еще и идиоматические выражения, и в этом случае кальмарьи глаза могут означать все, что угодно, вплоть до…
Рита протерла свои глаза – вполне обычные, – перечитала варианты перевода и решила, что самые безобидные из них – это косоглазие и взгляд очень пьяного человека.
Допустим, главный герой напился, со вздохом подумала она, и слегка окосел. Поэтому совершенно неудивительно, что главная героиня почувствовала себя completely lost, что можно перевести и как «совершенно растерялась». Если очень постараться и забыть о продолжении фразы.
Да что ж такое!
Рита раздраженно выбралась из кресла. Работа в издательстве приносила немного денег, но зарплату в банке не слишком активно повышали, а потребности юной дочери росли с каждым годом, да и квартира стоила все больше, и ничего другого Рита не смогла придумать. Идея осенила ее, когда она с глубоким раздражением продиралась через корявый перевод модного американского романа. «Слуга народа, вещающий словами из патентованной кожи», прочитала она. Смысл фразы от нее ускользал до тех пор, пока она не догадалась, что в оригинале вместо патентованной кожи была patent leather, то есть лакированная кожа. Видимо, у слуги народа в руках была кожаная папка, и он вещал по бумажке, а не от души, что и хотел подчеркнуть автор…
«Моя героиня с глубокой нежностью смотрит в глаза своего мужчины, поэтично сравнивая их с глазами кальмара», – написала незадачливая переводчица Москвину.
«Видел я кальмаров в море, – ответил Москвин. – Печальные у них глаза, и большие. Они все-таки еда. Вот и грустят».
Рита хихикнула, но продолжать диалог не стала. Она была сильно обижена на Лёню, хотя и понимала, что обижаться вроде бы не на что.
Да, он ее бросил. Но ведь у них не было никаких отношений. Если смотреть правде в глаза, то они просто хорошо провели время в командировке. Лёня ничего ей не обещал, ни о каких чувствах речи не шло, и на что она могла рассчитывать, если знала, что он женат? Да и пообщались-то они всего несколько дней. Интенсивно, правда, пообщались… Но с какой стати на Москвина должна была обрушиться неземная любовь к малознакомой женщине, у которой к тому же ребенок от другого мужчины? Он же, помнится, брякнул однажды – в своем фирменном стиле, – что страшнее и опаснее РСП, то есть «разведёнки с прицепом», может быть только РСДРП(б), а именно – Разведёнка С Двумя Растущими Прицепами. Слава богу, хотя бы умолчал о том, что может означать буква «Б»1…
Вот только неясно, почему они продолжают общаться. На прощание Лёня сказал ей, что в постели с ней было удивительно классно, и, может быть, именно эти слова и не позволили Рите окончательно прервать всякий контакт. Хотя она очень ругала сама себя, истово старалась о нем не думать, и вообще приняла решение всю себя посвятить дочери.
Дочь, впрочем, не совсем одобряла рвение матери.
Все началось, когда Рита из лучших побуждений пришла на концерт, в котором Вика принимала участие. Это был обычный школьный концерт, полнейшая самодеятельность, и Риту пустили в здание только потому, что она когда-то сама там училась, и ее фотография до сих пор красовалась на доске почета, ибо Рита по окончании школы умудрилась получить золотую медаль.
Вика пела что-то очень патриотическое, надрывно-скрепное, и Рита испытала острое чувство неловкости, поскольку сама никогда в жизни не выбрала бы для дочери такую песню. Более того, вся атмосфера концерта – актовый зал с малиновым бархатным занавесом, потертый паркет, софиты на сцене – возвращала Риту в ее собственное ученическое прошлое, когда она была солисткой вокально-инструментального ансамбля «Волна». Риту тогда угораздило влюбиться в автора песен, бесконечно депрессивного молодого человека, которому Рита пыталась привить более оптимистичный взгляд на жизнь. Тяжкая это была работа.
Однако голос Вики оказался чистым и звучным, в ноты она попадала без каких-либо затруднений, а главное, чувствовала себя на сцене совершенно свободно.
После концерта Рита поговорила с Викой и предложила ей пойти в музыкальную школу. Сентябрь только начинался, и Рита была уверена, что талантливого ребенка примут в первый класс без проблем. Вика настороженно согласилась, и они отправились на прослушивание.
Все в музыкальной школе очень развлеклись.
– Вступительные испытания проводятся в мае, – терпеливо объясняла секретарь школы. – Вы опоздали, приходите в следующем году, или хотя бы зимой, когда возможен донабор. У нас нет мест!
– Послушайте мою дочь, – твердила Рита. – Ее надо учить, она очень талантлива.
– Все так говорят, – вспылила, наконец, секретарь, которой надоело тратить время на несфатробную мамашу. – Хорошо, если у вас есть запись, оставьте мне, я постараюсь передать преподавателю!
Рита так и не узнала, что вечером секретарь действительно включила видео, и действительно послушала Вику – затем лишь, чтобы продолжить развлекаться и потешаться над людьми, которые даже не знают, когда в музыкальных школах экзамены! А послушав, смеяться перестала. Более того, взяла флешку с записью и отправилась к заведующей отделением эстрадно-джазового вокала.
Через два дня Вику вызвали на прослушивание и зачислили в школу – пока платно, до освобождения бюджетного места. Рита торжествовала.
Ближе к новому году ее торжество сменилось тревогой. Во-первых, Вика продолжала петь песни о России и Москве, и любые попытки матери предложить более современный репертуар встречали спокойный отпор преподавательницы. А во-вторых, эта преподавательница развила бурную активность, включила Вику в ансамбль, и предложила всем родителям срочно купить костюмы для выступления, а потом пришить к этим костюмам стразы. Рита обнаружила себя в десять вечера сидящей на диване в окружении ста крохотных страз, которые надо было пришить. Каждую. К утру.
Тогда она позвонила Москвину. Он от души посмеялся над пердимоноклем, в котором оказалась ответственная мать, и спрогнозировал дальнейшее ухудшение ситуации. Они разговаривали до полуночи, взахлеб, Рита хохотала до слез над рассказами Лёни – и шила.
А вместо концерта она повезла Вику в больницу, потому что у дочери случился приступ аппендицита. Рита впервые в жизни ушла на больничный. Раньше она не позволяла себе такой роскоши, ведь с Викой была няня. Вот только няня попросила повышение зарплаты, а Вика попросила устранить няню, ибо она, Вика, уже чувствовала себя достаточно взрослой. И Рита согласилась.
С тех пор прошло два долгих зимних месяца, и вот теперь, в самую нежную мартовскую пору, Вика слегла с высокой температурой, а Рита вновь оказалась на больничном. Наедине с нежным взглядом кальмарьих глаз.
Телефон завибрировал, возвращая Риту к реальности. Она не сразу поверила, что звонит действительно Москвин.
– Слушай, Архангельская, тебе уже доложили? Кстати, с прошедшим тебя!
– Спасибо. О чем мне должны были доложить? – улыбнулась Рита.
– Ты не могла бы как-нибудь… пораньше вернуться на работу?
– Дорогой мой, но я ведь только со вчерашнего дня сижу дома, окстись!
– Уже целых два дня! – притворно удивился Лёня. – Это много, ты чего? Бери снова няню, и возвращайся на работу.
– Солнышко, вот сразу видно, что ты мужчина, – вздохнула Рита. – А что случилось-то? Я ни за что не поверю, что ты просто по мне соскучился.
– Вот такого ты обо мне мнения, да? – оскорбился Москвин. – Конечно, я по тебе соскучился! А вот по Леонидасу совсем не соскучился.
– О, нет! – расхохоталась Рита. – Неужели он снова нас навестит?
– О, да! Уже приехали.
– Он и кто еще?
– Аудиторы. Какие-то специальные кредитные аудиторы, что бы это ни значило. И мы теперь не можем сами выдать кредит в сто миллионов долларов. Все, что больше тридцати миллионов, надо согласовывать с Австрией.
– Значит, Леонидас победил Бернхарда, забрался в его кресло и решил отомстить нам за «Алое пламя»?
– Ты совершенно права, Архангельская. Ты понимаешь, что тут без тебя никак? Ну вернииись, я все прощууу!
– Слушай, Москвин, это я тебя должна прощать, а не ты меня! – возмутилась Рита.
– Ой, это такие мелочи, в самом деле. Мы сейчас говорим о серьезных вещах!
– Лёнь, мне приятно, что ты так высоко оцениваешь мои профессиональные качества, но я, разумеется, никуда прямо сегодня не вернусь, – сказала Рита. Ей было обидно. «Мелочи»?!
– Значит, бросаешь меня?
– Это ты меня бросил, Москвин. Все, давай, мне пора идти ребенка кормить. Пока!
Она буквально кипела от негодования. Невозможный человек! Как ему удается все перевернуть с ног на голову?! «Я все прощу!» Пусть даже в шутку! Совершенно не смешно!
Преисполнившись праведной ярости, она с такой силой рванула упаковку с макаронами, что те градом разлетелись по всей кухне.