Екатерина Михеева – Трудная любовь (страница 4)

— Ничего, ничего, я так все помню, — остановил его Иван Петрович и начал цитировать:

«Дорогой товарищ Николаев!

Простите за долгое молчание, но я не могла раньше Вам написать. Ваш сын Саша, ныне Сережа Сергеев, — мой сын. Я должна была свыкнуться с новым для меня горем, все хорошо обдумать и взвесить. Я не могу потерять ребенка. Это мой сын, и никто не лишит меня прав на него. Я выкормила его своей грудью, я слышала его первый лепет, я… первая увидела, как его маленькие, еще неуверенные ножки впервые затопали в моей комнате. Я пережила с ним все ужасы войны, я радовалась каждой его улыбке, как радуется всякая мать. А год назад с гордостью повела его в школу. И после всего этого я должна от него отказаться… Нет! Это невозможно. Я буду отстаивать свое право — право матери, хотя это, я понимаю, очень жестоко по отношению к Вам.

Но, знаете, я совсем уже забыла, что он мне неродной.

Сначала я вообще не хотела писать Вам, Вы поймете почему: ради моего и Вашего сына. Он ведь Ваш — я это сознаю, а потому дверь моего дома для Вас всегда открыта.

Только в первый свой приезд будьте мужественным. Сережа считает отцом моего мужа, фотографии которого он видит ежедневно. Не вините меня. Что я могла ему сказать?

Я показал это письмо Ольге. Она сосредоточенно его прочитала и неожиданно спросила:

— А если Саша сам не захочет вернуться к нам?

— Как не захочет? — опешил я. Мне и в голову такое не приходило. Мне казалось, что все зависит только от меня. Вопрос Ольги подлил масла в огонь. — В конце концов суд будет на моей стороне! Отец я или нет!

— Конечно, папа. Но она ведь ему мать, — упрямо твердила Ольга, исподлобья глядя на меня.

— Ну что ты так смотришь? — я горячился все больше и больше. — Значит, по-твоему, его надо оставить у нее? Семь лет искать и отказаться! Нет. Да ты и сама хотела…

— Теперь я еще больше хочу того же, но она ему мать, — снова повторила Ольга. — Без нее Саше будет плохо. Я же знаю. По себе знаю, папа.

Сознавая справедливость ее слов, я не принимал их сердцем. И впервые, потеряв самообладание, вспылил:

— Что ты можешь знать? Тебе семнадцатый год, у тебя все впереди — молодость, счастье. Я же потерял все и теперь еще не имею права на сына! — невзначай взгляд мой упал на ее протез. Я замолчал и сел в кресло.

Ольга подошла, прижалась головой к моему плечу:

— Не надо так, папа. Я все понимаю.

Мы долго обдумывали, как быть, потом решили, что мне надо поехать и самолично убедиться, насколько сильна привязанность Саши к приемной матери.

Через несколько дней я был уже в Свердловске. Встретили они меня на вокзале, как хорошего знакомого. Сын стоял возле Татьяны Васильевны и с любопытством меня разглядывал.

— Ну, Сережа, поцелуй дядю, он видел тебя еще совсем маленьким, — и она слегка подтолкнула его ко мне.

Я не мог оторвать глаз от сына, но боялся прикоснуться к нему, чувствуя комок в горле. Я узнал его по глазам жены, которые ни с чьими в мире не мог спутать! Когда влажные губы ребенка коснулись моей щеки, я не выдержал и, сжав его крепкое тельце, стал целовать. Саша неловко отстранился и испуганно поглядел на мать. Я поспешно опустил его на перрон и взял свой чемодан.

Жили они в небольшой квартире двухэтажного дома, недавно отремонтированного специально для семей погибших фронтовиков.

Вечером, когда Саша уснул, Татьяна Васильевна достала небольшой сверток, перевязанный серым платком моей жены, в котором я видел ее последний раз, и стала рассказывать, где она нашла Сашу.

Когда началась война, Татьяна Васильевна с мужем жили в Гомеле. Муж был военнослужащий и в первые дни войны ушел со своей частью на фронт. Больше о нем она ничего не знала. На руках у нее осталась семимесячная дочка Варюшка. Проводилась срочная эвакуация детей и женщин, но она все медлила, надеясь получить весть от мужа. Поэтому уехала в самые последние минуты. Не успел поезд отойти от станции, как в воздухе показались «юнкерсы».

Взрывы сотрясали землю и воздух, но состав рывками и с остановками продолжал двигаться. Выбросив напрасно запас бомб, фашистские мерзавцы расстреливали беззащитный эшелон. Убило Варюшку. Машинист остановил поезд. Люди прятались под вагоны, а Татьяна Васильевна все сидела и сидела возле дочери. Жизнь для нее потеряла всякий смысл. Очнулась Татьяна Васильевна поздно ночью. Взяв мертвую дочь, она бесцельно побрела вдоль разбитого железнодорожного полотна.

Вдруг громкий одинокий детский плач ворвался в ее притупившееся сознание. Доносился он откуда-то снизу. Осторожно спустившись с откоса, Татьяна Васильевна наткнулась на труп женщины, около которой кричал завернутый ребенок. Положив свою дочь рядом с убитой, она взяла малыша и освободила ему ручки. Ребенок почувствовал знакомое тепло и тут же потянулся к груди. Машинально, по привычке, Татьяна Васильевна достала набухшую от молока грудь и приложила мальчика. Насытившись, он замолчал, а Татьяна Васильевна все сидела и сидела над телами Варюшки и незнакомки, ребенок которой спал у нее на руках. Сколько времени прошло так — она не знала. Постепенно тень от насыпи сползла с тела убитой. Ледяные блики луны отражались в широко открытых глазах погибшей. В их безжизненном остекленевшем выражении застыла невыносимая мука — мука матери, навсегда покидающей своего ребенка. Казалось, и мертвая она молила о спасении сына. Видимо, до последнего мгновения она боролась за его жизнь: ее левая рука с зажатым небольшим узелком, старалась остановить кровь, сочившуюся из раны, а правая делала попытку освободить здоровую грудь, чтобы еще раз накормить ребенка, но так и закоченела.

Поняв, что́ пережила несчастная женщина, оставляя в полной неизвестности свое беззащитное дитя, окруженное бесстрастным грохотом военной ночи, Татьяна Васильевна решила спасти мальчика или погибнуть вместе с ним.

Под утро она добралась до села, еще не занятого немцами. Мальчика надо было перепеленать, Татьяна Васильевна развязала прихваченный узелок. Там лежала пара детского белья с инициалами С. Н. и фотография веселой белокурой девочки с ясными светлыми глазами.

Поведав все это мне, Татьяна Васильевна замолчала, потом тихо с тоской сказала:

— Мы связаны с Сашей кровью вашей жены и моей дочери. Неужели вы захотите разлучить нас?

Я сидел и мял в руках платок жены, на котором, поблекшие от времени, еще выделялись бледно-ржавые пятна крови. Что мне было ответить на такой вопрос? Я разделял горе Татьяны Васильевны, но разве мог я отказаться от сына?

Так мы просидели всю ночь, ничего не решив. Через два дня я уехал.

Письма из Свердловска с описанием всего касающегося Саши-Сережи мы получали каждую неделю. Они все больше разжигали мое желание взять сына. Но при малейшем воспоминании о нем рядом четко вырисовывался образ невысокой, круглолицей женщины со скорбными темными глазами и огромным узлом пепельных волос. Не знаю, долго ли продолжались бы наши обоюдные терзания, если бы не Ольга. Прочитав как-то одно из очередных писем, она робко сказала:

— Папа, какая она хорошая! — и вопросительно поглядела на меня. — Может, мы могли бы жить все вместе.

Эти слова Лели, моей Лели, не желавшей раньше и слышать о новой матери, выразили то, в чем я не хотел себе признаться.

Вдвоем написали мы письмо, в котором просили Татьяну Васильевну принять наше предложение.

Я не спал ночами в ожидании ответа.

Любил ли я тогда Татьяну Васильевну? Нет, то было большее чувство, в котором благодарность смешивалась с преклонением перед ее внутренней силой и красотой.

…Через три недели мы с Олей, устроив все свои дела, переехали в маленькую чистенькую квартиру Татьяны Васильевны. Саша сначала дичился нас, но потом очень привык и полюбил.

— Теперь-то он знает, — вздохнул Иван Петрович.

— Удивительно! — воскликнул Борис, ероша свои густые русые волосы. — За год нашей дружбы Оля ни разу не упомянула об этом. Это же целая поэма!

Алексей печально усмехнулся:

— И все-таки, вы меня не убедили.

— Я и не собирался, голубчик, — воскликнул Иван Петрович, положив свою широкую ладонь на его колено. — Убедить вас должно ваше собственное чувство к девушке и ее чувство к вам и ребенку. Поговорите с ней серьезно.

Алексей затоптал окурок и молча пожал локоть Ивана Петровича.

Из-за темных зубцов леса выкатилась луна. Она посеребрила кусты черной смородины, старые раскидистые яблони, перекинула мостик через ручей и, добравшись до черемухи в дальнем углу забора, повисла над садом, словно прислушиваясь к чему-то. Где-то неуверенно щелкнул соловей — раз, другой — и замолк.

— Ишь, опять начинает, — молодо улыбнулся Иван Петрович и предложил, поднимаясь с крыльца: — Пойдемте на пруд, он там в кустах. Кстати искупаемся. Пусть нас поищут.

ТРУДНАЯ ЛЮБОВЬ

Началось все с новогодней вечеринки, где Лиза впервые увидела Михаила Буркова, сварщика ферросплавного завода. Этот парень с дерзкими зеленоватыми глазами и добродушной улыбкой сразу вошел в ее жизнь.

Сперва они просто норовили почаще встречаться. А в сентябре, когда в городском саду под ногами начинала уже шуршать осень, они сказали друг другу:

— Я люблю тебя…

В тот день, прощаясь у подъезда женского общежития, Михаил удержал Лизу за плечи и заглянул в ее огромные, расширенные счастьем зрачки.