Екатерина Михеева – Колычевская весна (страница 12)

— Землицы бы нам, Тиша, побольше. Вот тогда бы и избу поставили новую. — Это самая главная ее мечта была.

Правда, малоземелье нас заедало, да и изба вся развалилась. Решил я счастья попытать: подался на заработки в город. Проработал с полгода, тут революция грянула, за ней гражданская. Ушел я в Красную Армию, там меня в партию приняли и ликбез прошел. В двадцать втором году послали меня на курсы политпросвета, и их закончил. Понаторел немного среди хороших-то людей и возомнил о себе черт-те что. Был никто, а тут сразу культпропом в свой район послали, на комсомольскую работу. Опьянел я от свободы и власти. Заявился домой во френче, в крагах и кобуру на самое видное место прицепил. Я революцию тогда только телом принял, а не разумом: все думал, как лучше себя показать, а не работу на селе наладить. Первым делом дом себе выхлопотал в Багаряке и совсем с ума спятил. Стало мне все казаться не таким, как было: и не так-то Христина ходит, и неграмотная она, и красоты в ней особой нет. Доброму человеку наука впрок, а дураку вышла в бок.

Как на грех, в наше село библиотекаршу прислали — Зинаиду Чугункову. Девчонка красивая, бойкая, за словом в карман не полезет, на собраниях так и жарит учеными словечками, так и жарит. Сама все на меня поглядывает. Ну совсем я разомлел.

«Вот, — думаю, — мне пара: и красивая, и грамотная».

Заблажил и все. А Христина целый день по хозяйству хлопочет, грубости моей не замечает. Встанет чуть свет, варит, парит, чтоб мне к завтраку все свеженькое, горяченькое было. Она все от чистого сердца делала, а мне казалось, что с издевкой, на показ: вот, мол, какая у тебя жена — цени. Мать моя когда, бывало, и скажет что, а она заступается:

— Устает он, мамаша. Сама управлюсь, чай не семеро по лавкам.

А меня будто черт подзуживает: «Сама, поди, мамашу на разговор подбила, а теперь заступается».

Начала она к учительнице на занятия по вечерам бегать, я и это по-своему растолковал: «Нет, не выйдет. Не привяжешь ты меня к своей юбке, теперь другой закон».

В то время подсыпался ко мне в дружки один подкулачник Сашка Пыхтин, село наше с кулацким душком было. Парень молодой, хитрый. Я ему нужен был, чтоб в комсомол пролезть. Заметил, бестия, мою слабинку и давай подделываться под нее.

— Чего ты с Христькой валандаешься? В лесу лесу не нашел? Зинаида вон как по тебе сохнет.

От его слов я ошалел. Хожу сам не свой, целые дни под видом работы около Зинки отираюсь. Однажды пришел я вечером в клуб, а Сашка мне и шепчет:

— Вчера вечером, когда домой шел, видал, как Федька Бобыль твою бабу провожал. Ты за ней присматривай. Не зря она к учительке бегает.

Чувствую: врет, варнак, а уцепился за его слова, потому они на руку мне были. Только порог своей избы переступил и начал:

— Я работаю день и ночь, а ты ходишь к учительнице амуры разводить, монашка проклятая. Уж людям глаза стыдно показать.

Поставила Христина тарелку со щами на стол и смотрит на меня с такой жалостью, будто я несмышленыш какой. Глаза большие, печальные.

— Зачем ссоры, Тихон, ищешь? Я давно все вижу, да молчу. Ждала — одумаешься. Разлюбил — скажи, а зря винить себя не позволю. Если что, и по-хорошему разойтись можно.

— Ах так! — кинулся я на нее, точно с цепи сорвался. — Ну и катись из моего дома…

— Смотри, тебе виднее. — Стоит она бледная, гордая, одни губы чуть дрожат. — А домом не попрекай: не за него замуж шла, за тебя. — И стала собирать свои вещи.

Мать моя, покойница, как закричит на меня:

— Одумайся! Видать, ослеп ты от учености. На кого жену меняешь? Ведь у Зинаиды одна вывеска, а под ней пусто. Неужто не видишь, что она за каждые штаны цепляется?

А я и слушать не желаю.

— Вы, мамаша, меж нас не встревайте. Знаю, что делаю.

— Спасибо, сынок, на добром слове, но в таком разе и я уйду.

— Ваше дело, — говорю, — а мне жить не мешайте.

Ушли они, даже утра не дождались. А на дворе вьюга, мороз. Стало мне не по себе, но тут же оправдаться перед собой поспешил.

Через несколько дней Зинаида переехала ко мне. О Христине да матери я даже и не поинтересовался, как они будут, куда пойдут.

Неделя, поди, минула. Прихожу после работы домой — Зинаиды нет, печь не топлена, в хлеву корова голодная мычит. Я по соседям, нет моей благоверной. Я в клуб — и там нет, не знаю, куда податься. Вернулся в избу, корову накормил, затопил печь, сварил картошки. Поужинал, жду.

В двенадцать часов является моя краля, веселая, щеки горят, на кудрях снег растаял, будто роса. Скинула платок, шубейку на крюк повесила и плюх ко мне на колени. Сама смеется, волосы мои на палец накручивает да целует. Вся злость моя тут на нее прошла, только и молвил:

— Где была? Неужто сперва не могла корову накормить?

Зинаида в слезы:

— Тебе корова дороже жены! Уморить меня хочешь. Не для того замуж шла, чтобы навоз возить. Равноправие теперь. Ты ценить должен, что я за тебя вышла, а у меня даже платья хорошего нет. Уйду, завтра же уйду!

Испугался я, и не то что корову продать согласился — на другой день сам с соседкой договорился, чтоб она нам все делала.

С тех пор зажили мы вроде бы ничего. На деньги, что за корову выручили, Зинаида где-то себе большое зеркало купила да ковер какой-то облезлый. Целые дни, бывало, сидит на нем либо книжки любовные читает, либо роль учит. А вечером кудри навьет, подфуфырится — и в клуб. Я серчал, да молчал — боялся, и в правду уйдет.

Как-то уж летом, гляжу, на моей супруге новое платье, видно, что дорогое и покрой городской. Знаю, нет у нас больших денег таких.

— У кого денег заняла, когда купила? — спрашиваю ее.

Она как расхохочется мне в лицо:

— Дурак ты, Тиша, не то бы у нас еще было, если бы умел ты своим положением пользоваться. Это мне Пыхтин подарил за то, что ты ему рекомендацию в комсомол давал.

Я тогда хоть и дураком был, а нутро мое честным, крестьянским осталось, и таких дел за мной не водилось. Рекомендацию Сашке я дал по простоте, за друга считал, не разглядел вовремя. Не стерпел я слов Зинаидиных и избил ее, а платье велел назад отдать.

Вечером уехал я на два дня в район. Неспокойно на душе, стыдно, что жену беременную избил. Зинаида уж пятый месяц дохаживала. Не вытерпел, вернулся домой на день раньше. Приехал ночью, перелез через забор, чтоб ее не будить. Гляжу: сквозь ставень свет пробивается.

«Не спит, — думаю, — небось, плачет, ждет меня, молодая еще и родных никого нет». Так мне ее стало жаль, и будто кто меня к окну толкнул. Осторожно приоткрыл створку и обомлел: на столе полное угощение, а рядом с Зинаидой сидит Сашка Пыхтин. Целуются. Смеются оба.

Такое во мне бешенство поднялось, увидел тут, какой я дурак, действительно, какую глупость сделал: выстрелил в окно и ушел в контору ночевать, там и жить остался. Жалел потом долго, что не попал в них. Вспомнил тут Христину да мать, а не знаю, где их искать: куда ушли, никто не знает. Как-то приехал в волость на собрание и встретил там из Огневского знакомого.

— Христина Кондратьевна у нас лесником работает. Мать твоя с ней живет, — говорит он мне.

— Как они там? — спросил, а у самого внутри так и жжет.

— Ничего, сын у нее родился.

— От кого? — от неожиданности сердце во мне остановилось.

— Не знаю. Большой уж, месяцев восьми.

Всю ночь не спал я, считал, высчитывал, выходит — мой ребенок. Не стало мне покоя ни днем, ни ночью: больно обидно, что Христина мне ничего не сказала. Мучился, мучился, не выдержал, пошел к ним. Сам знаешь, от Багаряка сюда десять верст, а и не заметил, как пробежал.

Подошел к сторожке, дверь отворена. Заглянул в избу — никого, только в зыбке мальчонка лежит, кулак сосет, гулькает чего-то по-своему. Бросился к нему, разглядываю. Глаза у него темные, волосы светлые, из кольца в кольцо — ну весь в меня! Такая у меня к ребенку нежность и любовь объявилась, хоть кричи. Хотел я его на руки взять, а он как заплачет. Наклонился я над ним, дыхнуть не смею, глупость свою проклинаю. Слышу, в сенцах ведро громыхнуло, обернулся — Христина стоит в дверях. Лицо как снег, руками так вцепилась в косяк, что ногти побелели.

— Зачем пришел? Мамаши дома нет. — Голос глухой, а говорит спокойно.

Кинулся я к ней, прощения прошу, а она словно каменная. Одни глаза живые, вижу по ним, что любит меня по-прежнему. Стоит она передо мной, как камышинка качается, такая родная, а недоступная. Прошу ее:

— Дите пожалей, ну ошибся я. Хочешь, на колени встану!

— Не надо, бог тебя простит. Дите жалеть нечего, не твое оно, — говорит, а по щекам ползут слезы, крупные, словно градины.

— Ступай к жене, если человек, живи по-семейному и мне не мешай.

Меня ее слова будто кипятком ошпарили. Иду обратно и опять считаю, высчитываю, выходит — мой мальчонка, да и сердце правду чует. И радостно мне, что сын есть, и горько, что потерял я свое счастье и заслужить не знаю как. Всю обратную дорогу раздумывал я над своим житьем-бытьем. В Багаряк возвращаться сил нет, хоть и Зинаида с Сашкой оттуда уехали. Христина не примет, пока в любви моей не уверится, пока не докажу ей, что я человеком могу стать.

Приехал в райком, и рассказал все по чистой совести. Они и сами хотели меня вызывать, дошел до них слух о моем распрекрасном поведении. Ну поругали крепко, а согласились, что лучше мне пока уехать, и послали на всю зиму лес заготовлять. Валю сосны, каждая в три обхвата, а Христина с Алешкой из головы не идут. Один раз так задумался, что чуть не придавило, да хорошо дружки вовремя заметили, оттолкнули меня от беды. Пуще прежнего затосковал я после этого, не стало мне жизни без Христины с Алешкой. Написал я тогда своей матери письмо и все заработанные деньги выслал.