Екатерина Манойло – Ветер уносит мертвые листья (страница 15)

На плите стояла пустая эмалевая кастрюлька. Обычно мать варила в ней мойву для себя и дворовых кошек, которых она подкармливала из разрезанной коробки из-под молока. Под ногой у Кысы мягко хрустнуло: тот самый злосчастный коробок. Надо позвонить в больницу. Загуглил номер четвертой городской и нажал иконку вызова. Пока шли гудки, пустил газ в конфорке и щелкнул розжигом. Прозрачное голубое пламя затанцевало под смятым платком. Кыса опустил руку ниже, и темные края ткани тут же занялись, заплясали рыжие языки, поползли вверх. Кыса ловко сбросил горящий шар в кастрюльку. Запахло жареной картошкой.

Когда в больнице взяли трубку, Кыса растерялся. Он почему-то думал, что, как только позвонит, там сразу поймут, кто он, и все расскажут. А тут пришлось, заикаясь, тараторить, потому что по тону дежурной сестры было понятно, что ей не до светских бесед и надо быстрее сообщить, чье состояние его интересует.

– Любовь Петровская? – переспросила медсестра уже не так деловито, а как будто с сожалением. – Ее на операцию повезли.

– На какую?

– Сейчас уточню, – сестра снова заговорила деловито. – Я только приняла смену.

Кыса догадывался, что за операция. Смотрел на черные, похожие на рваные крылья бабочек, складки догорающего платка, а видел мамины ноги, усеянные страшными пятнами. Кто-то в перчатках цвета молочной пенки схватил их, взвалил на плечо как поленья и понес прочь от тела.

– Ясно, – ответил Кыса, нажал на отбой, выключил плиту.

Теперь торопиться некуда, мать не скоро придет в себя. Кыса сначала забил гвоздь в ванной, затем перешел в гостиную, уселся за компьютерный стол и полез в историю браузера. Нажал «Восстановить все вкладки». Видимо, мать вела активную жизнь в социальных сетях.

Кыса регулярно чинил компьютеры пожилых людей, его часто просили создать страницы «ВКонтакте» или на «Одноклассниках». Заказчики тыкали пальцем в папку на рабочем столе с названием какого-нибудь семейного праздника и даты, типа «крестины Маши 27 июля 2018», выбирали оттуда фотографии, где больше народу и хорошо и богато получился стол, и заливали все в сеть.

Кыса приготовился было увидеть на странице матери немногочисленные семейные карточки, где он всегда получался смазанно, но нет. Ни его, ни Аньки, ни внучек. Даже с аватарки на него смотрела незнакомка. Кыса обновился, перепроверил. Да, Любовь Петровская. Но перед ним молодая женщина, ей нет и тридцати пяти; русые волосы до плеч, большие серо-зеленые глаза, крупный силиконовый рот. В шапке профиля указано, что она начинающая актриса. Вот уж точно звезда без «Оскара»! Кыса не сдержал ухмылку.

В углу экрана вылезло сообщение. Кыса смутился. Глаза выхватили строчки, ему не предназначенные. Мамин виртуальный друг соскучился. Следом еще одно уведомление и еще. Надо все позакрывать, самому Кысе не понравилось бы, что кто-то роется в его переписке. А что он вообще сюда полез? Анька!

С сестрой он давно перестал общаться. И более того, когда обзавелся новым телефоном, запретил матери давать номер. Раздобыть его, конечно, не составляло труда, контакт есть у девчонок Угаренко, вот только Анька не общалась и с дочками. «Ну и семейка», – подумал Кыса и полез в чаты. Переписка пестрела мужскими именами и снимками.

Наконец долистал до иконки сестры. На аватарке молодая Анька, такой она сбежала в свой Париж. А красивая все-таки, смотришь и понимаешь, что не зря она укатила, достойна большего, чем брак с этим жлобом Угаренкой.

Он не собирался читать переписку сестры с матерью, только глянул, есть ли фотографии. Какая она сейчас, родила ли еще детей, маленьких лягушатников? Хотя мать наверняка сообщила бы о французских внуках. Да, фоток из французской жизни не так уж много. Анька на фоне Эйфелевой башни (ну куда ж без нее), на фоне симпатичного штукатурного домика со ставнями, похожими на стиральные доски, полусидит на капоте шикарного алого спорткара, в каком-то кафе под полосатым тентом с белыми усиками от капучино. Ну и просто пейзажи, как с открытки, да круассаны. Стоп, кажется, этот замок на вершине небольшой горы он видел в рекламе какой-то турфирмы, и другие снимки слишком красивые и слишком профессиональные. Вот ведь как Анька любит хвастаться! Странно, но за годы почти не изменилась. А мать показывала свои больные ноги и пересылала селфи своих «бойфрендов»: все молодые, один совсем щенок за рулем крузака, другой – хипстер в кафе за ноутбуком, а вот еще парочка качков, пресс, как лоток со слойками из советской булошной.

Кыса решил звонить. Надел мамины наушники, отрегулировал их и кликнул мышкой по значку телефонной трубки. Аня ответила быстро, гудка два-три, и такое бодрое:

– Мам, пгррривет!

А какая у нас с Парижем разница во времени вообще? Ладно, неважно.

– Привет, Ань, – бормотнул неразборчиво, тут же добавил вопросительное. – Аня?

– А кто это говорит? – родным голосом ответила сестра.

– Иван.

Пауза. Наверное, смотрит на экран, соображает, что за глюк.

– Петровский, брат твой! – воскликнул Кыса и откинулся в кресле.

– Что случилось, Вань? – говорит раздраженно, будто брат надоедает ей с утра до вечера. – Где мама?

– В больнице. Ты же видела ее ноги.

– Видела. И что теперь? Отрежут? – буднично, словно речь шла о стрижке, спросила Анька.

– Отрезали. Поэтому и звоню, – Кыса втянул сквозь зубы воздух, – ты вообще как сама?

– Нормально. А ты?

– В долгах перед бывшим твоим, – сказал и снова испытал чувство облегчения, больше никакой кабалы. – А теперь нужна будет реабилитация, сиделка.

– Мама сиделку к себе не подпустит.

– Я, что ль, буду ее подмывать и всякие процедуры проделывать? – вспыхнул Кыса. – Она же твоя мать.

– Такая же моя, как и твоя. И твою задницу она тоже мыла, не нанимала для этого гувернера.

– Что ты несешь?

– А что ты мне звонишь? Я должна бросить все и приехать, чтобы что?

– Да не приезжай! – психанул Кыса и зажевал до мяса щеку.

– Нет у меня денег, – спустя несколько секунд ответила Анька.

– Ну, у француза своего попроси, разок не поест устрицы, а матери помощь.

– Вань, все не так. – Аня тяжко вздохнула. – Француз мой беден как церковная мышь.

– А как же спортивная машина? Дом? Я видел фотки… Или? Ты что, матери пыль в глаза пускала? Это не твой спорткар, получается? На чужое авто жопу взгромоздила.

– А ты чужие деньги не считай!

– И что, доказала матери что-нибудь? Самоутвердилась за счет больной старухи?

– Она не старуха!

Кыса молчал, покачиваясь на скрипучем кресле. Анька продолжила настырно.

– Слушай, как же государство, какая-то поддержка же должна быть? Пенсия? По инвалидности она должна быть выше. Тебе нужно всем этим заняться как можно скорее.

– Ладно, мне пора. Я так понимаю, ты ходишь в лохмотьях и живешь под мостом? – устало бросил Кыса и, сняв наушники, нажал отбой.

Всю ночь он видел сны.

Безногая мать, подключенная прозрачными проводами к жужжащим приборам, стонала и корчилась. Напротив койки на стене висел телевизор, вместо шоу он показывал кривую сердцебиения. Кыса почему-то решил, что это его пульс во время убийства Угаренки. Ринулся было просить прощения у матери, мол, это она за сына расплачивается. Но палата как будто пересобралась кубиком Рубика и выбросила Кысу. Теперь он наблюдал откуда-то сверху.

Мать вся в белом лежит на сбитых простынях, словно в снегу. У Кысы перед глазами воспоминание. Сколько же лет прошло? Вот молодая мама пробирается по сугробам, за ней утятами еле поспевают Кыса и Анька. Мама со смехом падает на спину, дети тоже смеются и тоже падают в сугроб. Возят по снегу раскинутыми руками. Кыса высунул язык, чтобы ловить снежинки. Мама встает первой и вытягивает детей, она улыбается, и ее розовые щеки с ямочками светятся здоровьем. Втроем они замерли над своими отпечатками, где вместо рук получились крылышки. Они это называли «следами ангелов». У мамы, как всегда, самый большой и аккуратный.

Тут мать, прямая, как доска, взмыла над постелью, простыня с нее свесилась флагом. В глазах у нее странный электрический свет.

Кыса проснулся липкий и холодный, заранее готовый, что ничего хорошего новый день не принесет. Перевернулся на бок, облокотился на подушку и наконец сел. В одних трусах – раз матери нет дома, то можно – прошел в ванную. Мать говорила, что вода смывает плохие сны. Кыса умывается несколько раз, разбрызгивая ледяную струю. Легче не становится. В голове звенит. Вставил в уши мизинцы, покрутил ими, как ершиками. Точно, это мелодия на входящие. Кыса рванул к телефону, мокрыми пальцами несколько раз безуспешно тапнул по экрану, затем вытер ладонь о трусы и наконец ответил на звонок.

Минут через тридцать после разговора с врачом на номер Кысы обрушились похоронные агенты. Они были одинаково вежливы. Выражали соболезнования, тихими голосами давали «ценные советы». Мол, крематорий при больнице дорогой, а работают там студенты медучилища – второгодники, наркоманы и даже извращенцы. Одни советовали закопать, другие сжечь. Будто речь шла о какой-то улике, а не о человеке. Надо съездить в больницу, убедиться лично. Если это все не его ночной кошмар, может, путаница? Вот бы увидеть мать живой.

Палата была такая же, как во сне Кысы. Кровать-трансформер с пультом на проводе, измятая простыня с серым казенным штампом, рядом стойка с капельницей, на тумбе пакет с домашними тапочками. Кыса заглянул внутрь, узнал велюровые розовые полоски и потемневшие непросохшие стельки, наверное, соседка собирала маму в больницу. На бледной стене выключенный телевизор, на экране отражение окна. В окне здание какого-то института. А внутри наверняка есть аудитория, в которой висит телевизор, в котором отражается окно, за которым стоит осиротевший Кыса.