Екатерина Лесина – Жизнь решает все (страница 53)

— Не все, Туран, далеко не все. Понимаешь ли, я прежде всего художник, а уж потом наблюдатель или, как ты продолжаешь считать, шпион. И как художник вижу чуть больше, чем хотелось бы людям. Они злятся на меня не потому, что я плохо пишу. Скорее уж наоборот, потому что пишу слишком хорошо, выставляю то, что они желали бы скрыть.

Ближе. Правильно. Подойди ближе, мерзкий старикашка, говори, пой хвалу самому себе, думай, что Туран еще слаб, чтобы ударить.

— И вот мне представился уникальный случай исполнить давнюю мечту. Сделать человека самим собой. Вот здесь, — деревянная палочка уперлась в левую щеку, раздавив несколько волдырей. — Здесь была ссадина, которую ты получил при падении. Она загноилась. А я просто помог гною расползтись по твоему лицу, как ты сам помогал ему ползти по душе. В ней ведь тоже сначала была лишь ссадина, верно? Крохотная. Но твое самолюбие, самоуверенность, дурость и жалость к себе превратили ее в нарыв, а потом они же нарыв и вскрыли, отравив гноем все. Смотри, Туран ДжуШен, хорошенько смотри на себя настоящего! Теперь твое лицо полностью соответствует твоей душе. Редкий случай.

Ударить не получилось, Аттонио оказался быстрее и сильнее. Свалив Турана на пол, скрутил, стянул запястья все тем же куском шелка, а потом поставил у лица лампу и зеркало.

— Смотри, — повторил он, присаживаясь рядом. — И привыкай к тому, с чем тебе предстоит жить и что когда-нибудь увидят люди.

И люди увидели. Они не скрывали отвращения, брезгливости, редкой жалости и частого страха. Боятся заразиться? Это они зря, Аттонио великодушно объяснил, что был очень осторожен и стремился к строго определенным результатам без ненужных последствий.

Он, Туран, был творением, незаконченным пока, но уже неспособным уйти от мастера. Куда идти? Наират жаждет крови. И Кхарн поспешит пролить ее, спеша оправдаться.

— Я — твой единственный шанс на жизнь, — доверительно произнес Аттонио, развязывая принесенный в пещеру узел. Штаны, рубаха, кемзал с продранным рукавом, сапоги и плащ. — В том числе и на жизнь с самим собой. А тебе ведь хочется жить? Конечно, хочется. И это правильно. Только так можно хоть что-то исправить. Вот убивать меня не советую: что ты станешь делать дальше?

— А что мы станем делать сейчас?

Туран, кое-как натянув кемзал, попытался застегнуть пуговицы. Мелкие, тугие, они выскальзывали, а деревянные пальцы на левой так и не слушались. Одной рукой неудобно, Аттонио же не спешил помочь, как и не спешил ответить.

— Будем, — наконец, соизволил сказать он, — доделывать недоделанное. Мне все еще нужна склана.

Именно она, бескрылая, и выманила Турана из подземелий, заставила выползти на свет. Небесное Око, узрев отступника, щедро плеснуло светом, едва не выжгло глаза, но потом смилостивилось, позволило притерпеться.

— Жди, — велел Аттонио, уже привыкший к таким переходам. — Нужно время.

За стеной крохотного дворика раздавались голоса, кто-то протяжно ныл, кто-то кричал, кто-то стучал железом по дереву. Пахну́ло навозом и краской, обняло теплом.

Жизнь продолжала прясть сама себя. И рвалась взлохмаченным нитяным краем на помосте под киноварными знаменами, с которых Наирский жеребец внимательно следил за работой палача.

— Почему она настолько важна, что ты даже теперь не хочешь бросить поиски? Особенно теперь?

Размяв пальцами хлебный мякиш, Туран сунул его в рот, закатил языком на остатки зубов, пытаясь прожевать. У хлеба был отчетливый привкус гноя, и неосторожно задетый осколок зуба снова царапнул распухшую десну. Проклятье! Найти бы цирюльника, чтоб корни повыдергивал. Хотя попробуй уговори его с такой-то рожей…

А мэтр сидел себе спокойно на дне колодца, что пустой глазницей пялился в небесную синеву. Сидел и думал о серошкурой, которую теперь точно из дворца не выцарапать.

— Скланы заперлись.

— Чего?

— Заперлись крытлатые на своих островах. Торговля, помощь с пушками, фактории — это внешнее. А внутри у них… Демон Ме знает, что там внутри на самом-то деле, ибо выстроили они такую стену, которую ни словом, ни ядром пушечным не прошибешь. Сыграли самую паршивую карту. Знаешь, что такое изоляция? То, что эта карта бьет их самих — полбеды. Чужые заблуждения мы не лечим. Но ведь и по нам, по нам…

— Я не понимаю.

— Еще бы. Кувард был ключом от ворот этой крепости.

— Кувард?

Аттонио лишь махнул рукой, требуя молчания. А Туран, похоже, начал догадываться о некоторых причинах, по которым мэтр спас неудачливого молодого кхарнца. Даже умных и хитрых художников иногда гложет демон одиночества. А Наират — родина всех возможных демонов. Разумеется, Аттонио требуется и помощь, но сейчас… Похоже, непонимание происходящего только на руку обоим: художник снимает какие-то ширмы, Туран ему не мешает лишним знанием.

— Кувард был ключом. Он умел искать и находить, он умел слушать человека, слышать и видеть важное, отринув патину времени и ложных смыслов. Он видел путь. И он согласился повторить все снова. Но он умер. Видимо, по причинам того, что кто-то считал виденные им пути ошибочными.

Туран уже просто кивал, чуть морщась от боли в шее. Рот был полон слюны и хлебных крошек, а вода из фляги струилась по непослушным губам.

— Склана — последнее, что пропихнули в щель, прежде чем захлопнуть дверь окончательно. Подачка. Попытка показать, что контакт не прерван окончательно, а на самом деле — доказательство того, что разговора больше не будет. Но приходится брать то, что есть.

— А если найти другого крылана?

Мэтр Аттонио раздраженно раздавил мокрицу, вывалившуюся из трещины. Интересно, кого он на самом деле мысленно убивал с такой-то злостью? Хотя может лучше и не знать?

— Предлагаешь вломиться в факторию, пройдя сперва наирскую охрану, а потом и охрану анклава, чтобы заполучить какой-то обмылок, который они отправляют на работы вниз? Нам нужна стойкая особь, в идеале — воин. Фейхт, который не сдохнет, отъехав от границы на пару фарсахов. И, сдается, серошкурая доказала свою жизнеспособность. Даже без крыльев.

— Надо было брать кого-то во время войны.

— Люблю мудрожопые советы. Во время войны у нас был Кувард и перспективы. Обоюдовыгодное сотрудничество. К тому же ты, видимо, очень паршиво представляешь себе, какой ценой и в каком состоянии попадает в плен настоящий фейхт. Представь себе шмат дымящейся кровяной колбасы, вывернутый нутром наружу. Примерно так.

Туран развел руками. Левая сначала пошла слишком медленно, а потом вдруг резко и нелепо дернулась, полоснув шею и спину болью.

— Будет война, Туран. Не пограничные стычки, а именно война. Наирцам-то не привыкать, они все время воюют, а вот Кхарн так гордился пушками, что позабыл о людях. Кто встанет на городские стены? Крестьяне? Мастеровые? Торговцы? Книжники? Поэты? Хотя поэты неплохо умеют убивать, только вот не в прямом бою, да? Мы щедро платили наемникам и устраивали пляски с Лылахом, который, несмотря ни на что, не желал войны. Но золота может не хватить, а Лылах уже не жилец. Мы остаемся ни с чем. Утешься тем, Туран ДжуШен, что ты далеко не единственный, кто нес Кхарн на руках к пропасти.

По выщербленной стене сползали струйки воды, пополняя лужицу, что появилась после вчерашнего, недолгого дождя. С ним же в подземелья просочилась вонь городских сточных канав.

— Големов не будет. — Туран отчаянно пытался выгадать хоть что-то.

— Не будет. Будут кунгаи и вахтаги, будут новые придумки. Наирцы горазды придумывать. Они сумеют найти применение измененному шелку, вспомнят про волокна толщиной с паутину, но способные резать камень; отыщут альтернативу сцерхам. Кстати, твоего так и не поймали. Говорят, сбежал в окрестные леса. Не повезет кому-то при встрече. Тут что у нойона, что у торговки шансов маловато. Даже у кагана их почти не было, если б не скланьи чудеса. Такой вот парадокс.

— А склана? Чем она поможет нам?

— В войне? Ничем. В этом мире не хватит эмана, чтобы исправить твою ошибку.

— Тогда зачем?!..

— Затем, что надо будет жить дальше, после войны. И от тех, кому удается выжить, зависит, каким будет мир. Однажды его уже изменили. Так почему бы не повторить это? Но в ином месте, а?

Пусть так, но пока остается непонятным, как при помощи бескрылой изменить мир? Но Аттонио, похоже, знает, о чем говорит, а с Тураном делится лишь малостью этого знания. И на том спасибо.

— А если склана откажется? Если не захочет помогать?

Туран уже решал для себя, как станет действовать при таком раскладе.

— Нам бы ее только до Кхарна дотащить, а там у нее выхода не будет: скланы, знаешь ли, без эмана не живут, а за пределами Наирата чистого эмана нет. Пока нет.

Наверное, тогда и начался настоящий отсчет времени, а призрачная война стала почти реальной. Оживая во снах, она оставалась наяву мыслями, никому, кроме Турана не нужными, гениальными планами спасения всех и вся и собственным проснувшимся вдруг скептицизмом, который эти планы уничтожал. Аттонио как-то сказал, что в Туране стало слишком много наирского, чтобы мыслить здраво. Если так, то наирское упрямство удержит у черты, не позволит отступиться от цели, пусть пока и недостижимой.

Верхний город, куда заглянули лишь мельком, был полон стражи. Пешие и конные вахтангары в тегиляях и панцирях заполнили улицы и дворы, перекрыли крысиные тропы редким нищим, придавили горло шлюхам да ворью. Турану все чудилось, что вот-вот кто-то его узнает, хотя тут же он вспоминал отражение в зеркале, переполняясь трусоватой благодарностью к мэтру. Впрочем, тогда же стало ясно, что ни уродство Турана, ни знания Аттонио тайной жизни столицы не помогут подобраться к дворцу.