Екатерина Лесина – Жизнь решает все (страница 55)

Аттонио почему-то перешел на полушепот.

— Бельт, говоришь… Тот самый Бельт. — Мэтр беззвучно барабанил пальцами по собственным морщинистым щекам. — Бельт Стошенский, человек из ниоткуда, примиренный в Гаррахе с самим тегином, теперешним каганом, а заодно с его несостоявшимся убийцей и волшебной спасительницей. Бельт, ак-найрум, искупавшийся в крови шадов. Новый любимец.

— Это ведь нам чем-то поможет?

— Надеюсь.

Девушка слабо заворочалась.

— Ну что, Туран, поиграем в демонов? — Аттонио подмигнул, но было абсолютно невесело. Совсем даже наоборот. — Не болтай лишнего, а лучше просто сиди и слушай.

Покопавшись в сумке, мэтр вытянул пару плоских камушков, которые отправил под верхнюю губу, и уже знакомый пузырек. Открыв его, сунул под нос девушке. Кислый запах достал даже до Турана. Несчастная заворочалась.

— Просыпайс-с-с-с-я! — Шипящий голос не мог принадлежать человеку, пусть и исходил из растянутых камушками губ. Они говорили, камушки, скрежетом и треском расходящегося гранита, звоном хрустальных друз и сипением воды, зажатой в толще. — Мы пришли за тобой!

Девушка распахнула рот в придавленном стоне, взмахнула руками. Аттонио взглядом отдал приказ, и Туран крепко прижал Ярнару из рода Сундаев к полу. Почувствовал под рукой мягкость груди. Всевидящий, как же пахнет женщиной, перебивает даже остатки вони из склянки…

— Говори, проклятая! — Аттонио хрипел ей в самое ухо. А потом вдруг прикусил мочку кривыми зубами!

Девушка завизжала бы, если б не Туранова ладонь.

— Не кричи в святых чертогах! На суд пришла, суд и получишь! Видим всю тебя даже сквозь дыры, сквозь разбитые зеркала Всевидящего зрим! Печи растоплены, потому не лги и отвечай правду про жизнь твою под Оком, про людей, окружавших тебя…

За следующий час Туран убедился, что каковыми бы ни были демоны, но люди стократ страшнее.

В дом на Высотней слободе Туран послал мальчишку, вручив ему пару медяков и запечатанный Аттонио свиток. Сам же, загодя добравшись до условленного места, спрятался в тени. Ждать пришлось недолго: Бельт Стошенский, палач шадов, нечаянный игрок и последняя надежда Турана, явился вовремя.

— Слушай сюда, сучий потрах, если ты…

— Слушать лучше тебе, — перебил Туран, вглядываясь в знакомое и мало изменившееся с Гарраха лицо. Всевидящий продолжал шутить, мешая колоду карт для бакани. — Три дня на мену. Приведешь склану к красному дому у хан-бурсы, который за трактиром «Четыре копыта», спустишь в старый колодец. Сам лезть не пытайся, будет хуже.

— Я сейчас кончу тебя прямо тут.

— Кончишь. — Туран достал из кармана сверток и бросил шрамолицему. — Но тогда вряд ли когда-нибудь найдешь свою женщину. Ей будет очень страшно умирать одной, внизу.

На ладонь Бельту выпала золотая цепочка с разноцветными камушками, тусклыми в вечерних сумерках.

— Вспомни. Ты обещал ей жизнь. Так сдержи слово.

— Урод, — процедил стошенский палач, обвивая цепочку вокруг пальца.

Ударит? Не глуп, но на грани. Разумнее было бы отступить, ведь все, что нужно, сказано. Но Туран остался, выдержал взгляд и даже усмехнуться сумел, скалясь ущербной пастью:

— Да, урод.

Мэтр Аттонио был гениален, но даже ему не удалось сотворить с лицом то, что сделал с Тураном Наират. Гниль расползалась внутри, выжирала остатки прежнего ДжуШена, заполняя каверны гноем гнева, страха, ненависти ко всему. Так и становятся Карьями, сказал когда-то Аттонио… Жалко, что шрамолицый все же не решился ударить.

И в тщетной попытке исправить хоть что-то, Туран сказал:

— Её никто не обидит.

Никто. Каким бы ни был исход затеи. Но шрамолицему об этом знать не полагается.

На выполнение зарока, данного еще будучи помощником палача, и ушла вся последующая жизнь легендарного Морошека Полстучка, ханмийского палача, в руках которого никогда не мучился ни один приговоренный. Болтали, что мастеру и целого удара не нужно, хватает и половины.

А еще баяли, что именно Морошек, тайно приглашенный в обход всех традиций и одетый в маску, казнил самого…

Триада 5.1 Элья

Не смерть ведет в Белый город, но жизнь.

Смотрите люди, предо мной

Тела, истлевшие в могилах…

Где шад, а где боец простой,

Я различить уже не в силах…[3]

Мечется внутренний крик, дробится эхом. И звуки падают камнями, слой за слоем надстраивая стены в черноте.

Знакомые стены. Желтые. Не песчаник, но желтые. И арка на месте. И золотарница. И спина в синей, промокшей от пота фракке. И нож в руке. Элья точно знает, что нужно делать.

И делает.

Теперь она не хочет этого, пытается задержать движение, цепляется за вязкий воздух, но усилия тщетны. Сейчас… вот-вот уже…

Нет!

— … не хрен сувать, куда не просят, — шепот. Злой и громкий. Близко. За стенкой. Стенка? Не желто-каменная — деревянная, висит перед глазами, но прикоснуться к ней не выходит — тело-колода неподвижное, чужое.

— Да ты послухай. Я же, ясень-хрясень, дело говорю!

Воздух спертый, дышать не получается вовсе. И сердце стои́т. Если так, то она мертва. А если мертва, то почему слышит? Почему чувствует запах стружки? Почему вообще способна осознать смерть?

— Гроб — оно для отвода глаз! Ежели тама трупяк был бы, он бы вже завонялся, ясень-хрясень. А раз не завонялся, то трупяка сталбыть и нету. А раз нету трупяка, значится, есть совсем другое, ясень-хрясень.

Нету! Нету трупа! Элья жива!

Помогите!

Еще один внутренний крик и снова эхо.

— И это другое — золото, ясень-хрясень.

Откройте! Выпустите!

Не слышат. Потому что она, Элья, не размыкает рта. Потому что она, Элья, мертва.

— Ежели, ясень-хрясень, осторожно кожи подрезать да досочки оттопырить — можно чуток достать. Да такой случа́й разок только и бывает! Ежели с умением — никто и носа…

— Дурак ты, Техтя, — заметил первый. И ударил. Элья не видела удара, но знала — был. А подтверждением — хрип да скрежет. Снова темнота.

Старая. Плотная.

— Мерзавец, — говорит Каваард, перебрасывая из ладони в ладонь разноцветные камушки. — Просто еще один мерзавец. Увы, таких много и даже слишком. Знаешь почему?

Подброшенные камушки зависают в воздухе, складываются радугой. Красиво. Но Элья хочет не этой красоты, а выбраться отсюда. Однако вместо бегства садится на жесткую траву и говорит:

— Ты мертв.

— Мертв, — соглашается Каваард. — Ты же меня убила.

Он не двигается, но теперь Элья видит не лицо — спину. Потухшие крылья, пятно на фракке, рукоять ножа торчит точно из спинного узла.

— Прости. Я не… Нет, я хотела! Тогда это казалось правильным.

— А сейчас?

…сейчас вам меньше всего следует беспокоиться о подобных мелочах. Конечно, живая склана была бы весьма кстати, но…

Это второе тело тоже неподъемное. И горячее, словно вместо крови по жилам расплавленный металл течет, сам себя согревая.

Но это тело хотя бы дышит. И сердце в нем есть; медленное, уставшее, но стучит.

— Она моргнула.

Знакомый голос. Невозможно. Показалось.