Екатерина Лесина – Жизнь решает все (страница 51)

Жив?! Ырхыз-каган жив? Невозможно! Не бывает чудес. Не здесь, не в Наирате!

Сцерх сбил, сцерх смял, сцерх пронзил насквозь когтями, длинными и острыми как кинжалы. И настоящие ножи были! Туран помнил, как они славно, почти нежно, входили в плоть, как останавливались, наткнувшись на кости, как выходили, вытягивая темные нити крови, и опять опускались, прорубая новые раны.

— Он жив. Он на троне. Он собирает войска, чтобы разбить Агбая, и разобьет. С отличными пушками почему б и не разбить? А потом, собрав новое войско, поведет его к Чунаю. А знаешь почему? Потому что ты, Туран ДжуШен, не оставил ему выбора. Ты никому из нас не оставил выбора! Решил сразу и за всех, не озаботившись подумать над тем, куда приведет это решение.

Это потому, что не получилось. Потому, что Всевидящий — не тот милосердный, чьи ласковые руки хранят благословенный Кхарн, но жестокий бог наирцев — оказался сильнее Турана. И этот бог изменил совершённое, перечеркнул смерть. Перевернул мир. Сделал столкновение неизбежным. Не Туран виноват… Не виноват Туран!

— Что ты там бормочешь? — Аттонио толкнул, опрокидывая на спину. — Ищешь оправданий? И что нашел на этот раз? Еще одну великую цель, на которую можно списать и эту ошибку? Чем выше цель, тем больше спишется? Ну да, ну да.

— Он должен был умереть, — Туран постарался произнести слова четко, хотя говорить все еще получалось с трудом.

— Должен? Кому должен? Тебе? Мне?

— Кхарну.

— Кхарну… А зачем Кхарну смерь кагана? — Аттонио сел на каменный пол, скрестив на наирский манер ноги, и положив руки на колени ладонями вверх. Перетянутыми тонкими полосками полотна ладонями.

— Смута.

— Ну да, ну да. Туран ДжуШен убивает кагана и повергает весь Наират в, хм, смуту, которая длится бесконечно долго. Настолько долго, что страна умирает. Один удар, но в самое сердце. Так?

Кивок. Осторожный — шею тянет свежими рубцами, жесткими, сковывающими движения подобно ошейнику. И лицо еще занемевшее. Слева особенно.

Аттонио сдержанно прокашлялся и продолжил:

— Да, смута. Недолгая. Ровно до прихода в Ханму Агбай-нойона, а с ним Юыма, который хоть и мальчишка, но подходящих для трона кровей. Или его ты тоже собирался убить? Нет? Ну конечно, ты вряд ли вспомнил о его существовании. А надо бы… Итак, в Ханме сел бы Юым-каган, а дядя его, человек весьма неглупый и решительный, ловко подхватил бы свободные поводья. Да дернул бы неспокойный Наират в удобнейшую сторону: ничто так не объединяет народ, как внешний враг. Богатый враг. Давно привлекающий внимание враг. Враг, который ударил первым.

Он лжет! Нарочно извращает смысл, чтобы заставить Турана чувствовать вину. Чтобы поселить страх, чтобы… Нет, не совсем: он говорит о том, что лишь могло бы случиться.

Но ведь каган жив!

А мэтр Аттонио будто читал мысли:

— Да, у тебя не получилось убить кагана, но намерение ты показал ясно. И теперь не важно, кому пользоваться поводом: Агбаю ли, кагану ли. Ты вложил факел в ждущие руки. Пускай слабо, но он уже освещает вахтаги, шагающие к Чунаю. И плевать, что цвет командирских знамен пока неразличим. Будет война, и даже не ради самой победы, скорее уж чтобы склеить раскалывающуюся страну чужой кровью.

Он снова ушел, не оставив Турану времени на то, чтобы придумать ответ, исправить этот ход, сделанный в призрачном бакани несбывшихся историй. Мэтр Аттонио оставил его наедине с мыслями и сомнениями, с лампой, в которой осталось масла лишь на самом дне, с куском твердого хлеба и кувшином застоялой воды. С темнотой и чуждостью подземного мира.

— Тебе будет полезно подумать в тишине, — сказал он, прежде чем исчезнуть в одном из коридоров.

И Туран думал. Сначала снисходительно, а потом зло и яростно, выставляя на пути призрачного наирского войска пушки и каменные лавины, дым и ядра, непреодолимый заслон… Заслон смывало, и потоки человеческие перехлестнув через Чунайский хребет, летели вниз, затапливая и затаптывая долины.

Туран останавливал големов, силой воображения обездвиживая их на границе Кхарна, и хохотал, глядя на то, как оставшаяся без прикрытия конница отступала… Перестраивалась и отвечала новым ударом, сминая сопротивление.

Туран запирал ворота горных крепостей, собственной волей выгонял на стены отменных кхарнских воинов. Рубил. Колол. Поливал кипятком и дымящим маслом…Наирцы держались. Наирцы строили осадные машины. Наирцы засыпали рвы, долбили стены, выламывали ворота и неслись по улицам.

Когда несуществующее пока войско добралось до Карраши, лампа погасла, а наступившая темнота раздавила смешные фантазии, пробудив настоящий страх.

В первую очередь ложь предает своего творца.

Тьма прорастала звуками: шелест, шорох, шаги. Звон. Вздох. Присутствие кого-то, близкое и явное.

Ззззииии… Так разговаривают демоны?!

— Аттонио? — Туран нащупал камень. — Аттонио, ты?

Молчание. Ходит вокруг, присматривается. Дышит — теплый воздух нежно касается губ. Не спешит отвечать.

— Аттонио, я не знал! Я не думал, что… Я думал, все будет иначе! Я же знал, что все будет правильно!!! Один удар в самое сердце! Эта смерть должна была решить всё!

Отступает. Исчезает. Снова пусто. Демон уполз. Затаился?

— Аттонио!

Туран звал криком и шепотом, но на зов не отвечали. А молчаливое ожидание оказалось ему не по силам. И плевать, что демоны поймают за язык! Еще быстрее они отловят его в сети тишины.

Совсем скоро — или, наоборот, бесконечно поздно? — он принялся считать вслух. Сбился, начал заново. Опять споткнулся, а потом потерял счет и тому, сколько раз сбивался… Он читал стихи, ломая рифмы непослушным языком, с трудом проталкивая их сквозь выбитые зубы, размазывая по распухшим губам. И снова звал и плакал. В какой-то момент понял, что вот-вот умрет от жажды и принялся искать кувшин, который должен был бы быть рядом, но вдруг исчез. Нашелся. Упал, задетый неловким движением. Вода расплескалась по камню, но внутри тоже осталось. Глотка на два.

Аттонио вернется!

— Вернётся!

— … нётся…

….зззззииии…

Конечно же вернется, он не стал бы поступать так… Или? Он ведь говорил, что, будь его воля, то перерезал бы Турану горло. Но не перерезал же! А значит… Ничего не значит. Смерть от голода и жажды в полной темноте куда более мучительное наказание. Вот что он разумел под легкостью, сука!

— Но я же не знал! Я не знал! Я хотел как лучше!!!

Темнота ухмылялась тысячей лиц, меняя одно за другим слишком быстро, чтобы можно было разглядеть. Ну да, она хотела сказать, что теперь Туран принадлежал ей.

Попал-попал в ловушку муравьиного льва, провалился в нору и теперь жди, человек-букашка, когда лев явится. А он обязательно будет! Он уже рядом, дышит то слева, то справа. Ходит-ползает-шуршит-сшшшш… Ждет. Если не лев, то демон. Или голод. Слышишь, как урчит в животе? Пока лишь урчит. Хлеб твердый, правда? Как камень. Или ты в темноте перепутал камень с хлебом? Кинь его в воду. Ах да, воды ведь не осталось…

— Вернется, он вернется, — отвечал Туран темноте и сидящим в ней демонам.

Вернется. Или не вернется. Не захочет.

— Тут Кусечка!

Кусечка на столе. А в столе? Может там масло есть? Свет. И еда. Его ведь пьют, а глотать жидкое у Турана получается лучше. Если повезет, то и вода найдется!

— Стол — это хорошо, — соглашались темнота и демоны. — Но ты же слишком слаб.

Нет! Он сможет. Если на четвереньках. Или ползком. Или то так, то иначе. Главное — не промахнуться.

Промахнешься. Ты же не помнишь, где стол. Ты невнимателен к деталям. Ты забыл про Юыма, а он важнее стола в пещере. Так что смирись, прими свою участь с достоинством.

Демон знает, о чем говорит…

Туран полз. Поворачивал направо, потом, вдруг решив, что это было неправильно, менял направление. Он принюхивался и прислушивался, пытаясь хоть как-то сориентироваться, и демоны, довольные игрой, подбрасывали подсказки. Слева воняет. Там халат и обделанная ветошь, в которой он провалялся последние недели. Справа стучит вода о камень. И еще сквозняком тянет… Сквозняк дерет лицо, унося немоту. Опять больно. Почему больно? Потом. Сначала стол. Вода. Еда. Свет. Жизнь. Острый угол, в который Туран уперся лбом. Слезы счастья. Руки, ласкающие дерево в попытке понять, где оно хранит искомое.

Кап-кап вода по камню, цок-цок пальцы по крышке, кап-кап, цок-цок, топ-топ…

И свет, пришедший извне.

Давящая слепота сменилась режущей.

— На месте не сиделось? — осведомился мэтр Аттонио, отталкивая ладонь. — Или здоровья много стало? Увы, собираясь вершить судьбы мира, ты оказался не в состоянии просидеть в темноте два дня. Да?

Туран не смог ответить, он заплакал от счастья, что больше не один. Тьма, отступившая перед слабым огоньком в руках художника, улыбнулась из дальнего угла. Не Турану — демонам.

Помощник палача помогал грузить тела на телегу. Подхватывая за ноги, волок по осклизлым ступеням, перекрывал свежим кровяным следом старые и подавал ношу немому Зыбе, который уже и перетаскивал ее через высокий борт. А сверху уже махали, звали за новым.

Отец сказал, что стучать выйдет до вечера и уже мысленно подсчитывал прибыль, складывал монетку к монетке, заслоняя неполученными пока медяками и кровь, и стоны, и влажный хруст разрубаемой плоти. А вот у сына так пока не получалось. Опыту маловато и терплячки, как разъяснял батя. Потому и наваливалось: пытки, клейма, рубленные руки бесконечным рядом на ржавых гвоздях, вонь, крики. И мольбы грузом поболе, чем покойнички. Куда уж до такого трупяку — волокется себе спокойненько, мало что тяжелый да цеплючий. И ведь дело-то нормальное, и верно батька говорит, что если не он, то кто-нибудь другой за инструменту возьмется.