Екатерина Лесина – Второй семестр (страница 91)

На кой сие надобно?

И чего с ней приглядеть можно-то? Как хозяйствие ведет? Тайна то невеликая, а то и вовсе не тайна даже… сколько простынев в кладовой? Иль где головы сахарные держит? Что за траву в варения сыплет? Это я б и сама подглядела.

На будущее.

– Вы, Зослава, себя недооцениваете. – Люциана Береславовна пол оглядела и, рученьку вытянув, махнула над ним. Пальцы еще хитро скрутила.

Слово прошептала, а какое – я не ведаю.

Только пол еще ярче заблестел, будто только-только отмытый.

Я ажно рот открыла.

– Бытовая магия, – просто сказала Люциана Береславовна. И второю рученькою махнула. Уж тут-то я во все очи глядела-выглядывала, а все одно не поняла, как оно вышло, что воздух сделался свеж и морозлив. Магия, значится.

Бытовая.

Такой нас не учат… отчего? Небось пользы от нее всяк больше, нежели от огневиков. Что огневик? Сковородку чугунную нагреть, и то, чую, блинов на ем не напечешь, а пирогов – тем паче… правда, и нежить, если подумать, штопкою не зело впечатленная будет.

Вздохнула…

…а хорошо было б… рученькою махнул, словцо сказал какое, и простыни грязные сами в корыто нырнули… сказал другое – вынырнули белы-белехоньки. Ни тебе терти не надобно, ни мять, ни крутить… еще словечко, чтоб одежа вывалялася да гладенькою стала…

Спросить?

Мнится, ведает Люциана Береславовна этакие хитрости.

…да если и не ведает, то с полом-то вышло! Не то что я, задницею кверху и с поскребушкою…

– После покажу несколько… приемов, – смилостивилася Люциана Береславовна и пальчиками щелкнула перед носом моим. – А теперь будьте любезны сосредоточиться на более насущной проблеме. Ваша родственница… итак, ее желание выдать вас замуж с выгодой, да и собственные, полагаю, тайные чаяния стали неплохой основой для внушения. Всего-то и нужно было сделать, чтобы желание это несколько… возросло.

Бабка уже двумя глазами моргала, рот разевала, да ни словечка сказать способная не была.

Лежала рыбиною.

– Немного подкорректировать… направить… и вот уже все ее мысли, – палец Люцианы Береславовны уперся в бабкин покатый лоб, – направлены исключительно на то, чтобы устроить вашу личную жизнь наилучшим, как ей самой кажется, образом.

– Это как?

– А кто у нас самый завидный жених?

Мыслимо, кто… царевич.

И не азарский.

Азаре-то далече, в степях. И пусть мил был Кирей бабкиному сердцу поболе своего родича младшего, да только куда ему супротив нашего царевича?

Это я и сказала. И Люциана Береславовна кивнула: мол, верно, Зослава.

– Поначалу, конечно, задумка и самой ей казалась несколько… неосуществимой. Но внушение тем и хорошо, что человек всецело сосредотачивается на какой-то одной идее.

Бабка замычала.

Ресницами захлопала, а из глаза слеза выкатилася.

– Он перестает воспринимать ее критически. Более того, чем больше он думает, тем более разумной, гениальной, я бы сказала, эта идея кажется… а ее еще познакомили с царевичем. Или, скорее уж, с человеком, которого выдали за царевича.

Бабка захрипела.

– Спокойно, – Люциана Береславовна положила на лоб ладонь раскрытую. – Мне кажется, вам следует поспать… вы так устали… многие заботы… тревоги…

Голос сделался тих и низок.

У меня самой веки отяжелели, от, кажется, прям тут бы и прикорнула, в уголочке… иль на полу… пусть твердый, зато места много.

– И все ради внучки… целый день что белка в колесе… надо немного отдохнуть… всего-то минуточку…

…не баба – кот-баюн…

– Зослава, а вас я попросила бы удержаться. Нам сейчас не до сна будет. Надо с вашей родственницы снять… хуже всего, что заметить такое воздействие непросто. Человек, особенно только-только попавший под влияние, будет вполне себе адекватен… Зослава, будьте добры, откройте альбом на восемнадцатой странице.

Это она про который?

Я огляделася.

Книги? Нет, книги туточки имелися и во множестве превеликом, но с чего б их альбомами величать? Стало быть, сказывает Люциана Береславовна не про них.

И ведь видит, что я не разумею, однако же ж не подмогнет.

Стоит.

Шепчет бабке на ухо песню баюнову, в сон, стало быть, погружает. Оно и верно, еще очуняет бабка во время обряду, от тогда и пойдет он вкривь да вкось. Ей же ж не объяснишь, что она – зачарованная, потому и замуж меня выперти охота.

А самой – в царские тещи попасти.

Я нос в шкатулку сунула.

От и он! Альбом аль нет, но книжица из листов тонких сделанная. Пергаментные, тонюсенькие, что твой парпор, но крепкие. Зачарованные стало быть.

А на листах тех – узоры всякие.

– Его еще моя наставница начала, – сказала Люциана Береславовна тихо.

Уж не тая ли, которую разбойники замордовали?

– И надеюсь, вы достаточно сообразительны, чтобы помалкивать об этом… артефакте.

Об чем?

А, про альбом она… ну таки да, рассказывать про него я не стану. Да и кому? Сама ж страницы перегортваю осторожне, страшно помять иль пятнышко какое поставить… узоры гляжу одним глазочком, из любопытствия.

Небось не торопит Люциана Береславовна, а значится, не запретные.

Но красивые…

Что кружево зимнее, морозное… тут тебе и круги, и звезды, и линии диковинные, каковые одна с другою сходятся-расходятся… такую узору попробуй повтори… и ведь неспроста малеваны.

А стало быть и ковры…

Я глянула на стену.

Так и есть! Не сказать, чтоб узор был один в один, но…

– Это защита, – Люциана Береславовна мой взгляд заприметила. – Моя собственная разработка… уникальная, можно сказать. Конечно, здание защищено, но… времена нынче неспокойные, а слабой женщине дополнительная защита не помешает.

Я кивнула.

Поверила, мол.

И про времена… и про женщину слабую… ага, помнится, сказывала бабка мне гишторию про слабую женщину, которой три татя дороженьку заступили… мнится мне, и Люциана Береславовна нашла б для них словцо доброе.

Увещевательное.

– Восемнадцатая страница, – повторила она. – И Зослава, после рассмотрите… у нас и вправду времени не так уж много. Мне все-таки работать надо, а не…

Мне совестно стало.

Стою.