Екатерина Лесина – Второй семестр (страница 90)

А бабкины глазища полыхнули гневно. Ага, мнит себя не деревенскою старухой, а цельною царскою тещей. От погоди ж ты… не знаю, зачаровали тебя, дражайшая Ефросинья Аникеевна, аль собственная дурость на столичном жилье поперла, но оклемаешься и побеседуем.

– Здесь мы имеем дело с куда более частым явлением. – Люциана Береславовна пальчиками по крышке резной провела. – Называется оно – элементарное внушение. Хотя с точки зрения реализации ничего элементарного в нем и близко нет.

Бабка глазыньки выпучила гневно.

– Это воздействие тонкое, оно не вторгается в границы личностного восприятия. Скорее уж оно корректирует… скажем, если человек ненавидит… варенье… ему нельзя внушить любовь к этому варенью.

От же ж сказала! Хоть премудрая женщина, да только разве ж бывает такое, чтоб живой человек варенья не любил? Конечне, если сварено оно погано иль подбродило слегка, иль еще плесневеть начало, то да, но чтоб само по себе…

– Но если варенье ему по нраву, то можно сделать так, чтобы он хотел его… и только его, чтобы не принимал иной еды, кроме варенья.

Этак же ж и ноги протянуть недолго!

Варенье – дело, конечне, хорошее, особливо ежель малиновое да из дикой малины, тогда оно особливо духмяным выходит. А еще бабка при варке пенку снимает по-особому, и как закипит, то сыплет травки, какие – и мне того неведомо, только выходит варенье сие прозрачным и легким, и сладким, и полезным зело для здоровия.

Но чтоб только его ести…

– Да, – Люциана Береславовна покачала головой, – с образным мышлением у вас тоже беда. Возьмем иной пример. Вашу любезную родственницу.

Бабка моргнула и глазыньки закатила, ага, знать, помирать собралася. Она у меня еще та скоморошья душа, на памяти моей помирать бралася дважды. Первый раз, когда я, котомку собравши, решила идти счастия искать. Недалече, в соседние Кузьминки, до которых всего-то верст семь напрямки, ежель через старый ельник.

Правда, шел мне двенадцатый годок, и только я себе взрослою мнилася, а была дура дурою…

…бабка тогда с оханьем и причитениями слегла.

И целую седмицу я по хате хлопотала, с хозяйствием возилася. А там и корова, и порося, и куры, и травы бабкины, которые сушить надобно, варушить да перетряхвать. Огорода опять же. К концу дня я на лавку падала бездвижно.

Какие Кузьминки?

Мне б до отхожего места доползти б.

Еще и бабка охала…

После-то встала, конечне… я тогда и не поняла, чего за болезня с нею случилась. Другого разу слегла она, когда решила я замуж выйти. Вновь же, недалече, в Михасев дом. Михась-то Сологубчик ко мне и не сватался. Нужна я ему была, сикуха, в свои-то четырнадцать… правда, я уже и рослая была, и в нужных местах прибавляла, но все одно для Михася с его годочками, кои на третий десяток пошли, дите горькое. Он мне так и ответил, когда призналася в своей любови.

Да я не послушала.

Все летала.

Что к дому, что к забору… пирожки носила… на покосы бегала с молочком… нашие-то только усмехалися. Анелька, которая на Михася сама поглядывала с интересом, и после выяснилося, что ответным, злилась да шипела змеюкою… и всем-то весело было.

Пока бабка не слегла.

Да так, что мало до смерти осталося.

И спина ей болела, и в грудях кололо, и помирала она так долго… вновь же хозяйствие на плечи мои легло, некогда стало за Михасем бегать… а еще за бабку перепужалася…

Нет, ныне-то я разумею, с чего она так.

И согласная.

Да только больше не поддамся. Ровнехонько сердце в грудях бабкиных бухает. И пульсу считаю, и лоб щупаю: немашечки жару. А значит, притворяется моя Ефросинья Аникеевна.

– По всему, ей очень хотелось выдать вас замуж. – Люциана Береславовна отерла руки белым полотенчиком, которое повесила на спинку стула. – И не просто сбыть, так сказать, с рук, но устроить вашу жизнь наилучшим образом.

Из шкатулки появился белый мелок.

И красный.

Черный, обернутый куском холстины.

– Полагаю, она весьма честолюбива. Сама явно происхождения простого, но вы-то княгиня, если по отцу… и, с ее точки зрения, заслуживаете равного по положению мужа. Это обстоятельство и стало… точкой преткновения.

Кисти, перехваченные ленточкою.

И склянки с красками.

Алая. По первости я решила, что ее из крови варют, до того цвет был… кровяный, а после поняла – этаким глупством Люциана Береславовна заниматься не станет. Как ей белы ручки кровию пачкать?

Да и на всех студиозусов крови не наберешься.

Нет, краску делали из камней, каковые сперва кололи меленько, а после растирали в порошок. Мешали с желчью и маслом, и травами, и еще всякою всячиной.

– Ваш избранник был ей симпатичен, но… честолюбие… от честолюбия не так просто избавиться. А тут рядом и жених ваш… официальный маячит.

Плошечки крохотные, с наперсток.

Ложечки деревянные, коими краску перекладвать надобно.

Ножик.

Мотки нитей мерных с узелочками.

Много всякого сокрыто было в шкатулке заветной.

– И, полагаю, не отпускала ее, – пальцы Люцианы Береславовны легли на бабкин лоб, – мысль о том, что было бы неплохо, если бы вы все же вышли замуж не столько по любви, сколько по разуму, за человека знатного, состоятельного, способного обеспечить вам достойный уровень жизни.

Бабка моргнула.

И уголок рта дернулся.

– И что вам самое место – в столице… а то и в тереме царском, – меж тем продолжила Люциана Береславовна. – Вы ведь имели честь царице представленной быть, более того, награду из рук ее получали… и разве ж плохого она желала?

Бабка внове глаза прикрыла.

От хорошо лежит.

Красиво.

Прям хоть отпевай.

– Думаю, что мысли эти она высказывала… нет, не прямо… и своим, как ей казалось, людям… там обмолвилась, сям вздохнула… для того, кто умеет слушать, и того довольно.

Бабка издала протяжный звук, не то хрип, не то стон.

А может, в животе заурчала.

Кто знает, чем ее кормили-то… небось боярыне обыкновенную еду принимать негоже, тем паче царской теще, а с непривычной, с консомей, и кишки закрутить может. Ничего, есть у меня кора жостеру, зело хорошая при желудочных хворях. Так организму почистить, прополоще, что разом всякая болезня и выйдет.

– Осталось немного… – Люциана Береславовна столик подвинула и попросила: – Не затруднит ли вас, Зослава, ковер убрать? Нужна поверхность плоская и ровная.

Коверу я скатала.

Отчего ж не помочь хорошему человеку, ежель оный человек для тебя старается? Ковер был тонюсеньким, я ажно подивилася, этакий на стену вешать, а коль ногами, то и протоптать недалече.

Пол был и вправду гладенький.

Ажно лоснился, что зеркало.

Я не удержалася, потрогала… вот диво! А ни пылиночки! Уж я-то в хате мету-выметаю, вышкребаю, кажную седмицу на коленях ползаю, древо чищу добела, а все одно не выходит, чтоб этак гладенько да чистенько.

Про пылюку и молчу.

– У дворни глаз наметанный, особенно если в дворню попадает человек неслучайный, – продолжала Люциана Береславовна голосом спокойным, будто не о бабке моей говорила, а лекцию читывать изволила. – Когда хочешь приглядеть за интересным человеком, то проще нет, чем подослать в дворню своего соглядатая…

Я только кивнула, хотя ж сама подивилась.

За бабкою моею приглядывать?