Екатерина Лесина – Второй семестр (страница 56)
– Потом побеседуем. – Архип Полуэктович платочек свой из рук моих вынул, пятнышко ноготком сковырнул и головою покачал, верно, жалея, что доверил.
А я выведу!
Я умею!
И от черники пятна чистила, и от луку зеленого, и от вишни, которые вовсе тяжко сводятся. С черною смородиною, глядишь, тоже управлюся.
– Теперь ты, неслух малолетний, – Архип Полуэктович пальцем Еське в подреберье ткнул, отчего Еська и согнулся.
– Убьете! – прошипел он, за бочину хватаясь.
– Убить не убью, но помучаю знатно. Давай шевели хвостом. А то Марьянушка и вправду не обрадуется…
Еська кивнул и к столу подошел.
– Этот с секретом. Видите, – он указал на медную пластиночку. – Эта мастерская простых столов не делает. У каждого своя хитрость имеется. И не одна. Я только две захоронки сумел найти. Эта пустая.
Он надавил на пластиночку, над столешницею рукой провел, а после пальцы скрестил по-хитрому, и чтой-то щелкнуло, звякнуло, и сбоку выехал ящичек.
– Тут что-то лежало… недавно еще. Я не скажу что…
– Отойди, – велел Архип Полуэктович, на колено одно опустившись. Наклонился. Едва не носом в коробочку влез. А она-то крохотная, разве что для игл годная. – Надо же… а о таком варианте я и не думал. Иди сюда. Прислушайся. Да не к тому, что вокруг. К себе прислушайся.
Еська тоже на колени встал.
Руку растопырил.
– Это не драгоценности… не золото… вы уж извините, на что натаскивали, то и чую… нет, другое…
– Чем пахнет?
– Огнем, – с удивлением произнес Еська. – Лис бы вам точно сказал…
– От давай еще всю твою шоблу свистнем, чтоб наверняка…
У Еськи и второе ухо, которое обыкновенное, не драное, заалело.
– Верно. Огнем. Амулет тут лежал. Огневой. И мощный, судя по остаточным эманациям. Конечно, экранировала. – Архип Полуэктович ноготочком по ящику постучал. – Но вычистить не почистила. Марьяна у нас с огнем не больно-то ладит… а я, голова садовая…
И Еську за шею схвативши, ткнул его носом в коробочку энту пустую, что щеня дурное в миску с молоком.
– Нюхай, – молвил Архип Полуэктович. – И запоминай, как остаточные эманации выглядят…
Еська только крякнул.
– Вторая где?
Шею Еськину, что характерно, наставник не выпустил.
– Т-тут, – Еська едва дотянулся до стола.
И внове дивно вышло.
Дунул.
Свистнул.
Кинул волос конский.
– Я сам не знаю, что тут… не успел открыть, – виновато произнес он.
А стол захрустел.
И самый краешек, с ножкою резною, отвалился. Архип Полуэктович скоренько этот краешек подхватил, перевернул, тряхнул.
– Ну и как это…
На широкую ладонь выпала лента красная, узелочками вязаная, а в каждом – по прядочке волос светлых, пуховых.
Видала я такие ленты прежде.
В Барсуках их кажная баба вяжет, от сглазу и от сполоху, от дурных снов, от собачьего заполошного лаю, с которого дитя после по малой нужде в постелю ходит, от иных напастей.
– Ленточка эта материна, – сказала я, отводя взгляд. – Их младенчикам вяжут, чтобы сберечь… и до года дите на рученьке носит. А после прячут…
И всю жизню берегут, потому как сила в этой ленте небывалая. Пущай не всякая мамка магическим даром наделена, зато у каждой в сердце слово особое живет, на которое Божиня откликнется. И сберегут сии ленты уже взрослого дитятку.
Отвадят беду.
Отгонят болезнь… а коль попадут в руки дурные, то и, наоборот, привадят, примучат, приморочат…
– Надо же, – тише произнес Архип Полуэктович и волоски из ленты потянул. Переложил в платочек свой, завернул да в карману упрятал. – Теперь собирай, как было.
Ленту он самолично в захоронку убрал.
А ту не сразу Еське доверил.
Тот же, принявши, скоренько на место примостил… правда, мнится мне, что пара-другая заветных волосков и в его кармане осталася. Но я смолчала.
Так оно верней.
Глава 19. Про Арея, вовсе не царевича
Кирей приходил.
Часто.
Злил. И злость мешала поддаться огню. А еще не злость, но глупое человеческое желание доказать любезному родичу, что он, Арей, достоин… чего?
– Жив еще, племянничек? – Кирей всегда был раздражающе весел.
– Пока… еще…
…надо рассказать ему о книге. И госте. И… что-то останавливало. Самолюбие?
– Сдаешься?
– Я пытаюсь быть… объективным. – Каждое слово приходилось вымучивать. Горло болело, не то обожженное, не то дымом отравленное. – Мне не выбраться.
– Плохо стараешься.
Сочувствия от Кирея не дождешься.
– Зачем ты… тут?
Он перевел взгляд на Кирея.
– Из любопытства, – дядюшка выглядел до отвращения бодрым. Он сел, скрестив ноги, и вытащил из-за пазухи яблоко. Круглое.
Красное.
Сладкое.
Яблочный аромат лишал равновесия, он перебивал запах камня и паленой плоти.
– Хочешь? – Кирей потер яблоко о рукав.
– Нет.