Екатерина Лесина – Второй семестр (страница 31)
– Все, дорогой… Божиня, как же я не хочу отпускать тебя…
Она задержала его руку в своей на мгновенье дольше, нежели это было нужно.
– Все кажется, если вновь отпущу, то… как тогда… прости меня…
Он кивнул.
Ксения Микитична уже велела заложить возок. Она спешила, пусть и сама не понимала причин этакой спешки. А нового родственника встретила с раздражением. Впрочем, ему хватило и взгляда, чтобы гнев боярыни угас.
– Ждать заставляете, – проворчала она больше для порядку.
А две девки-холопки замерли, раззявив рты.
Старуха-ключница, которая уже сотню лет разменяла, и та за сердце схватилася, потому как это сердце вдруг застучало с молодою прытью.
Весною запахло.
– Простите, Ксения Микитична, – он поклонился, скрывая усмешку. – Матушка задержала… велела передать вам.
Он протянул кошель, расшитый алым и зеленым бисером.
И сквозь перчатки он ощущал плотное стеклянное зерно, пожалуй, мог бы и узор прочесть. А под зерном – кожу. Под кожей – тряпицу и еще один кошель, на сей раз из шкуры плотной, грубой. Но и эта шкура не способна была сокрыть от него особый запах – смерти.
Пепла.
Яда заговоренного, матушкою сотворенного.
Спроси Ксения Микитична, он бы рассказал, как горели кости девичьи на темном огне, как летели в пламя травы, как сыпало оно искрой, перерождаясь само. Как дымило.
Плакало.
И свивалось покорно в белых пальцах дивною пряжей, тою, о которой писала проклятая матушкина книга.
Спроси…
Она не спрашивала, но лишь кошель исчез в широком рукаве.
– Что ж. – Взгляд Ксении Микитичны изрядно потеплел. – Твоя матушка исполнила обещание, и я не подведу, хотя, право слово, не представляю, зачем тебе эта девка.
Холоп спешно распахнул дверцы возка, а другой поспешил скамеечку поставить, чтоб сподручней было Ксении Микитичне вовнутрь войти. И он подал руку, в которую когтями впились пальцы боярыни.
– Вы поедете сзади, – велела она девкам. – А ты садись…
– Но…
У него был конь.
Огроменный битюг соловой масти, которому и богатая сбруя не могла придать толики благородства. Но это животное – слишком медлительное и глупое, чтобы испытывать страх, – было единственным, что согласилось ходить под ним.
– Садись, – жестче велела Ксения Микитична и сама же воссела на лавку.
Он не стал перечить.
В возке было тесно. Старуха-ключница, скользнувшая следом, примостившаяся в дальнем темном углу, посверкивала глазами. Она походила на ученую крысу, и он не мог отделаться от ощущения, что, пожелай Ксения Микитична, и старуха-крыса вцепится ему в горло.
Или ткнет в глаз длинною булавкой.
Или…
Свистнул кучер, развернулся хлыст, щелкнул над головами конскими. И рванули рысаки застоявшиеся со всею прытью. Качнулся возок. Заскрежетал.
Скукожилась старуха.
А боярыня осталась сидеть, пряма и важна. Только серьги тяжеленные качнулись.
– Не пытайся меня заморочить, – произнесла Ксения Микитична и перстенек тронула, который с алым камнем. – Я тоже даром не обделена. И пользоваться им умею. Потому прекрати.
Она желала смутить его?
Испугать?
Растревожить?
Матушка, верно, не ждала подобного, но… ему было все равно. Он кивнул.
– А теперь сказывай, что тебе от старухи понадобилось? – Ксения Микитична усмехнулась, довольная, что все вышло так легко, почитай, без принуждения.
– Матушка… породниться желает.
– С чего бы?
– Кровь хорошая…
– Настолько хорошая, чтобы… исцелить ее? – Ксения Микитична повернулась к окошку и мизинчиком шторку отодвинула. – Твоя матушка излишне самоуверенна… скажи ей, что мне нужна книга.
– Книга? – у него плохо получалось изображать удивление.
– Книга, которую твоя матушка у Добронравы хранила. Ее ведь не нашли в поместье… Добронрава хорошею подругой была… но не только твоей матушки. Со мною тоже приятельствовала… письма писала… последнее аккурат зимой пришло. Что скажешь?
Ничего.
– Молчишь? Дело твое. Передай матушке, что мне нужна та книга.
– Она не отдаст.
Книга – все, что осталось.
Старая.
Древняя… матушка не говорила, где и когда нашла ее, и нашла ли, а может, получила в наследство? Или в дар? В проклятие? Без этой книги она бы не посмела…
– Пусть хорошенько подумает. Я ведь многое знаю. Чужие тайны легче хранить сообща… да и боялась Добронрава… не зря, выходит, боялась, мир душе ее… ныне в столице неспокойно. Бояре, царица… магики… многим вы с матушкой интересны были бы. Но никому – живыми.
Она глянула искоса, проверяя, понял ли он.
Понял.
Ксения Микитична в одном ошиблась: они давно уже не были живыми. И бояться? Чего? Боли? Он не испытывал боли. Забвения? Он мечтал о нем.
– Уж постарайся, донеси до матушки… не знаю, зачем вам девка эта, но забирайте. И убирайтесь с глаз моих долой.
Старушка громко срыгнула и прикрыла рот сухонькою ручкой. Боярыня же поморщилась:
– Сказано тебе было, не ешь кислую капусту. Пучит… Божиня, давно бы на конюшню сослала, но кем заменишь? Прочие либо глупы, либо продажны, а бывает, что и то, и другое разом…
Она вздохнула в притворном сожалении, отмахиваясь от старушечьего лепету.
– Еще раз меня опозоришь, сама ключи держать стану, а тебя на конюшню…
Он не поверил.
– Книга… не здесь.
Он плохо умел лгать, но Ксения Микитична поверила.
– Еще одну… подруженьку нашли? Что ж, пускай. Седмицу твоей матушке даю… а там не взыщите.
И к окошку повернулась, не желая далее длить бесполезную беседу.