Екатерина Лесина – Внучка берендеева в чародейской академии (страница 117)

Пробует шелковую кожу… на третий день по прибытию ей занеможется, но не пойдет Гордана к целителям. Сама себя лечить станет… да и что лечить, коль просто дни такие, женские… и не сказать, чтоб вовсе ей дурно было… нет, не настолько, чтоб не исполнить просьбу любого.

Она не ведает, зачем он о том просил, но…

…Гордана горит в огне.

…а следом падает Еська. Он не желает умирать, упрямится… он бредит, зовет… а кого — не понять… и некому жажду утолить.

Гремит колокол.

И ворота Акадэмии закрываются, чтоб не выпустить болезню в люди… та же, получив свободу, гуляет. Ходит по коридорам Черная Жница, машет серпом, собирает жизни в корзину бездонную.

Винные или нет…

Знатные да простые… никого не останется…

…хрипит, кашляет кровью Архип Полуэктович. Нонешний мор таков, что не способны одолеть его чары… и ложится, засыпает вечным сном Люциана Береславовна…

Миг не доглядела.

…миг — это много аль мало?

— Погоди! — я сама уже тянусь к старухе, впиваюсь в плечи ее тощие. — Покажи…

Она смеется и показывает.

Царя, который отходит… царицу… и вовсе не болезнь ее свела в могилу, яд хитрый… Кирея, что воет, баюкая на руках ту, которая и вправду хорошей бы женой ему стала… а после ложится рядом с нею и вспыхивает костром погребальным.

…вижу бояр, что рядятся, а после идут друг на друга с кулаками… стрельцов, которые клялись в верности, но ныне верность их никому не нужна.

…кровь в палатах царских.

…кровь на камнях пустоши, где сошлись боярские дружины…

…кровь на тугих пшеничных колосьях, которые ложатся под копыта азарское конницы… вижу ее, многолюдную, дикую, что река в половодье.

Вылетела.

Затопила огнем, закрутила железом… и сквозь дым слышатся мне крики людей, которым в этой стремнине суждено погибнуть…

— Ну что, красавица, нагляделась? — Старуха смежила веки.

— Нагляделась, — отвечаю. И кланяюсь до самое земли. — Спасибо вам, бабушка, за ласку… и за то, что путь этот показали.

А у самой-то колени дрожат.

— За тобою выбор, девка… останешься с нами, выведу их к палатам царским…

— Зослава!

Я Арея за руку взяла.

Живой.

Чудо, что живой… и не сгорел… и если хватит у меня духу в проклятой деревне остаться, то и живым останется… или…

Мне решать.

Только мне и никому кроме… бабка и та молчит, глаза прячет. Видела ли? Иль ей и видеть не надобно, помнит она, что такое смута да как азары по земле росской ходили… и надо бы остаться.

Умру?

Пусть так. Что есть одна смерть по сравнению со многими? И страшно… и противно… а все одно мой это путь.

— Спасибо, — а у самой губы мертвые, — вам за ласку, люди добрые… да только и мне матушка сказывала, что не бывает легких дорог. Как не бывает такого, чтоб от своей судьбы человек откупился. И коль суждено нам… уйти…

Не могу сказать про смерть.

Оно ж мнится, что за спиною она стоит, слушает.

— То и пусть будет оно так…

— Не останешься, значит? — с усмешкой произнесла старуха.

— Нет…

И стыдно.

Выходит, что струсила я… могла бы спасти всех, а… или не могла? Отчего она мне один путь показала? Не потому ли, что не существует иного…

— Пусть будет по-твоему, девка… — старуха Ольха рукавом взмахнула.

И сгинула.

А с нею — и стол, и скамьи, и староста… и дом евоный… и все дома… и лето… стоим мы посеред пустоши, озираемся.

— И что это было? — спросил Лойко.

ГЛАВА 58

Об извилистых путях судьбы

Арей зачерпнул горсть снега и лицо отер.

Огляделся.

И я огляделася.

Пустошь, как она и есть, лысая, что бесова пятка. Только по краешку самому торчат реденькие осиночки, а за ними болото лежит, да не то, летнее, в зеленые колеры ряженое, а зимнее.

Бродят по снегу лошади.

Валяется одежа нашая… и Лойко первым тулуп подхватил, на плечи Станькины набросил.

— На от, а то околеешь, — проворчал. — И шапку не забудь.

— Ба…

— Чего я? — Бабка прежнюю личину не примерила, да и с прочих сползли они, выставляя нашу прежнюю суть. — Сама выбрала…

— И что теперь?

— А я откедова знаю…

У меня ж в ушах смех стоял. Будто бы туточки она была, Старая Ольха, рядышком… попросись — и воротимся в клятую деревеньку. И попотчуют нас от души, правда, душа та гнилой будет. Но зато живы останемся, как есть живы… и не только мы.

И гляжу я… на небо гляжу, которое седины набралось.

На людей.

И стыдно, и страшно, потому как выбором своим я точно их сгубила. Побоялась, выходит. Там-то решение мое верным представлялося, а ныне… вот Станька носом хлюпает.

За что ее?

Или бабку мою, живую, а сколько той жизни осталось? На полволоска?

— Вы… ба, может, вы со Станькою назад повернете? — Я тулуп на плечи накинула, да все одно теплей не стало. Колотило меня, и так, что зуб на зуб не попадал. — Ежели потихоньку, то доберетеся до Барсуков…

— Поздно уже, — покачал головой Лойко. — Волки тут.

Оне и вправду кружили, к пустоши не смея подобраться, но двоих всадников за добычу сочтут.