Екатерина Лесина – Третий лишний (страница 70)

И чашка махонькая тяжела. Кофий безвкусен.

— Воля моего кагана стоит и над счастьем дочери. Не могу я вернуться, не исполнив предназначения своего.

— Вам голова Кирея нужна? — Он отставил чашку.

Хватит этих лисьих троп.

— Голова… — Кеншо-авар тоже чашку отставил, а мальчишка у ног его глаз приоткрыл. Подмигнул. Мол, мы-то с тобой понимаем, волю кагана исполнить надо.

…а затем и исполнителя убрать.

К чему оставлять за спиной того, кто рукою своею кровь божественную пролил?

— Кирей — славный юноша, однако… — Кеншо-авар или не задумывался о том, что будет после того, как избавится он от наследника, или же имел свои резоны старательным быть.

Может, сестрица слово замолвит, коль глянулась кагану.

А может… каганы не вечны, как и цари.

— …он давно покинул отцовский дом, и пусть сие наполняло сердце Солнцеподобного горечью, пусть исходило оно слезами…

…крокодильми. Помнится, сказывала Милослава, когда жива была, что есть такой зверь, который себе подобных жрет и рыдает…

— …но разве мог он нарушить условия мира? Или предать союзника, коему клялся на крови…

…мог.

…и нарушил бы, будь царство чуть слабей, а степь — сильней. Да только понимал, что после той резни все полягут. Да и сказывала матушка, что и в степях не все благостно. На востоке они с дикими шкириями граничат, коии, пусть и варвары, а в военном деле толк знают. На западе — с островитянами-херусами воюют. Нет, тогда война была смерти подобна.

А теперь?

— Вот и оставил он единственного сына… и что вышло? — Кеншо-авар вздохнул с горечью, этак и вправду поверить можно, что он, круглолицый, исключительно за родственников переживает. — Доносят люди, что горделив сделался Кирей. И нет в нем сыновней почтительности, но сердце местью преисполнено. Кровь отравлена ядом злословия. Что пуще отца и матери почитает он вашу царицу. Женщину, несомненно, достойную, но…

Он покачал головой, дивясь азарскому умению всем кланяться, но горло рвать.

— …мой каган обеспокоен. Мальчик так молод, но власти жаждет. Того и гляди поднимет он бунт против отца…

…и найдутся такие, которые бунт поддержат, посчитают, что молодым волком легче управлять будет, чем зверем старым.

— …пройдется по степи огнем, кровавую жатву снимет…

…и первыми колосьями падут в ней братья родные, которых истинными наследниками называют.

— Моя сестра не спит ночей, ждет убийц, пасынком подосланных. Она боится отпустить от себя детей, ведь не раз и не два случалось им быть на волосок от смерти…

— Сочувствую, — сказал он без тени сочувствия. Но беседа располагала. А кофий… может, в траве дело? Вяжет рот, того и гляди зубы склеит.

— Степь не готова к очередной войне, войне братоубийственной, которая разорвет молодое царство на части… а проклятые шкирии не упустят случая вонзить свои зубы в плоть нашу…

…ну да, только они этаким манером и балуются.

— И потому мой каган принял решение… тяжело оно далось…

— Я понял. — Он устал слушать. — Вам нужна голова Кирея. Мне нужна его невеста. Поэтому давайте договариваться прямо. Я дам вам то, чего вы желаете, не позже месяца-завертеня. А вы оставите свои попытки добраться до Зославы.

Мальчишка открыл оба глаза и улыбнулся беззубым ртом.

Он услышал.

И согласился. А Кеншо-авар… тот тоже поймет, что воле кагана не стоит перечить.

ГЛАВА 18

Где про родственников сказывается

— Ой, болить… — Бабка моя испустила тяжкий вздох, с которого ажно окны задребежжали меленько так, мерзенько… — Ой, болить, Зославушка…

Она шумно высморкалась в расшитый платок, а другой к глазу приложила.

— Чего болить?

Я бровку приподняла, оно, конечне, не так выходило, как у Люцианы Береславовны, но я давече цельный вечер перед зеркалом сидела, рожи корчила, сиречь, училась лицо держать, чтоб оное лицо выражало только тое, чего мне хочется, а не чтоб все на нем написано было.

Не знаю, как оно выходило, но я честно старалася.

И ныне пучилась, пытаясь видом своим донесть до бабки мыслю про тое, что не верю я больше в ейные хвори. То есть верю, конечно, сердце у ней слабое, и печенка пошаливает, и кости, бывает, ломит, когда погода меняется.

Но все оные хвори ныне приглежены и обихожены.

И лежит она на кровати, да не той, которая студиозусам положена. Нет, раздобыла где-то Марьяна Ивановна кровать железную, с высокими билами. На ней — перин ажно пять. На перинах — простыночка льняная с шитьем. Подушки пуховые, высокие, и уж средь них бабка возлежит, что заяц меж сугробов снежных.

Лицо темное.

Рубаха тоже белая, тонкого полотна. На волосах седых — хусточка. И до того махонькою серед перин и подушек глядится бабка моя, такою бледненькой, что сердце прям сжимается.

— Душа у меня болить, — бабка веки то смежила.

Лежить.

Не дышить, почитай.

Ну, оно со стороны глядится, будто бы и не дышит она. Я-то чую, как в грудях шумит. И сердце бьется. Стало быть, живая.

— С чего ж она болить-то?

Я сидела на стульчику, у кровати приставленном, да думала, что пора бы ужо заканчивать этое лечение, которое крепко затянулося. И Марьяна Ивановна сказывала, что телесно бабка здорова.

Ну, на ее годы здорова.

А вот душою… так души в Акадэмии не исцеляют.

Бабка глаз приоткрыла, левый, хитрющий, и простонала:

— За тебя, Зославушка, болит…

— А чего со мною? Вона, здоровая я…

…сама сказывала, что дай Божиня здоровия, а остальное само приложится. Так вот и дала, и приложилось. Так приложилось, что уж не чаю, как оно отложится.

Бабка два глаза открыла, глянула, слухаю ли, и вновь застогнала, куда там призракам… призраки — сиречь фантомы, суть остаточные явления… чего? Запамятовала…

— Так же ж бросил тебя твой Арей…

От донесли.

Кто?

Мыслится, Марьяна Ивановна, кто ж еще. А если не она, то целительницы местные, которые ныне ждали и дождаться не могли, когда ж и Кирей от невесты этакой, порченой, откажется. А он не торопился.

— …горестно тебе?

— Горестно, — сказала я, чтоб не огорчать бабушку.

— Душа болить?

— Болить.

— Вот! — Бабка моя пальчик к потолку воздела. — А я тебе говорила, что так и будет! Ненадежная он личность!

А словесей-то набралась в беседах премудрых с Марьяной Ивановной.