Екатерина Лесина – Третий лишний (страница 29)

— Воды? Тоже боишься, что отравлю? — Царица склонила голову набок. И так молода вдруг сделалась, даже не молода — юна, что весна первая.

…только разве ж весна позволит запереть себя в клетке золотой. А покои эти клетка и есть. И девки услужливые, и старушки, что на сундуках посели, вперились в Арея бельмяными глазищами — не дозволит ли он непотребного — как есть надсмотрщицы.

— И в мыслях не имею. — Арей посох к стеночке прислонил, зело надеясь, что не грохнется он. — Но жарко… вода хорошо жажду утоляет.

— Что ж, если так…

Рученькой махнула, и воду подали, студеную, ключевую, будто только что из родника взятую. Выпил, и зубы заломило.

— Доволен ли ты ныне, Арей?

— Благодарю, матушка…

…хотя бы за воду, поелику пить и вправду охота была.

— …не спеши… я тебя не для того позвала. — Она присела на стульчик сама, и девки метнулись с подушками да опахалами, с подносами махонькими. На одном — яблочки лежат моченые, на другом — орешки, на третьем пряники… еще что-то было, а что — Арей не разглядел.

Завели, закружили хороводом, загомонили разом.

— Кыш, — велела царица. — Прочь подите. Не мешайте.

Отступили, но не ушли, посели на полу, на подушках со своими подносами. Слушать станут? Сколько средь них соглядатаев? Каждая вторая, если не каждая первая. И стало быть, все, о чем в этое комнате говорится, будет известно за порогом. Плохо это? Хорошо?

Как уж есть.

— А ты все ж присядь. Подушечку возьми. Не люблю, когда люди надо мной возвышаются.

Сказано это было с улыбкой, да вновь же от той улыбки подурнело. Экий он чувствительный становится, равно девка…

Арей присел на пол.

Ноги скрестил.

Руки положил на колени. Мало ли… невозможно и подумать, чтоб царицу-матушку без охраны оставили. И если Арей ее не видит, не значит, что нет ее вовсе. Небось в стенах сокрыто ходов немало.

И в иные можно лучника посадить.

А то и двоих.

Померещится им, будто гость царицу-матушку обидеть желает, и соскользнет палец с тетивы…

— Вот и славно, вот и молодец. — Царица все ж взяла горсточку изюму. — Признаться, были у меня опасения, что гордыня твоя над разумом верх возьмет. Но сородич твой уверил, будто ты парень разумный…

Арей вздохнул.

— …и поймешь, что желаем мы с супругом тебе лишь добра.

…от иного добра бегчи надобно, но с побегом Арей опоздал. Сам виноват.

— И чтобы разрешить твои сомнения, позвала я тебя сюда. И тебя, и невесту твою. Прогуляетесь по саду, перемолвитесь словом-другим. Глядишь, и по сердцу девка придется. И ты уж, боярин, постарайся ей глянуться. А то в последние дни слезлива сделалась, болезна… после скажут, что я ее умучила.

И вновь улыбка мягкая.

Сердечная.

Мол, ты ж в этакое не поверишь?

Не поверит.

— Тогда иди… и гляди там, без вольностей… все ж таки под моею опекою она, если учудит чего, я ж виноватая и буду. Ты и вправду постарайся ей понравиться.

Сие прозвучало приказом.

Арей вздохнул. Он крепко сомневался, что боярыне благородной не донесли, кто он таков, да со всеми подробностями, и потому понравиться ей вряд ли возможно будет.

Провожала на сей раз девка.

В красном летнике.

С косою толстенной, лентою ж алой перехваченною.

Шла она споро.

…а шуба у царицы осталась. И посох. И стало быть, нового визиту не избежать. Что ей, венценосной, на самом деле от Арея надобно?

Ведь надобно.

Иначе не стала бы в гости зазывать. Бояр дразнить? Они ныне раздразненные, куда уж дале… девица идет, коса раскачивается, что маятник. И нынешний путь лежит по белым коридорам, по галерее открытой, чтоб, значит, видели люди добрые Арея… ну и он на них поглядел.

Сверху.

Нестерпимо захотелось плюнуть на высокие боярские шапки. И осознавал Арей, что сия выходка — даже не детство, а глупость несказанная, но сдержался с трудом.

А галерея свернула.

Мимо дверей запертых, перед которыми рынды застыли в белых кафтанах.

Мимо палат расписных, где боярыни собрались родовитые, посели на мешках, шерстью набитых, что куры в курятнике, и квохчут, и ругаются, а Арея завидели и разом смолкли.

Неуютно сделалось.

Тут не один барышник, тут целый выводок. И впору отступить, но девица оглянулась, проверяя, идет ли Арей следом.

Идет.

Куда ему деваться от царское-то милости?

Вновь загомонили боярыни, уже в спину, без малейшего стеснения обсуждая, что царица-де ноне вовсе разум утратила, если беглого раба в бояре возвела. И пусть не раб он давно, но все одно непорядок.

А если порядок, то этим порядком пользоваться надобно.

— Куда твою Аруську? — визгливый бабий голос долетел в открытую дверь. — Ты своего перестарка уже под любого подложить готовая…

— Не перестарок она! И справная. И крепкая телом, не то что твоя… дунешь — и ветром унесет. Такая и дите не народит. А моя…

— …и народит, и мужа в могилу сведет… или сам в могилу сбежит от такой-то женки…

Кто-то вскрикнул.

Бахнуло…

Рынды стояли, глаза прикрывши. Им, видать, не в первый раз такое слушать было. Арей же только головой покачал: этак его и без царицы оженят, согласия не спросивши.

…девка вывела в сад.

Как сад, до того, что при Акадэмии был, ему далеконько. И тесно тут деревам, и неуютно. Растут, но норовят перекривиться, перекрутиться, будто бы тошно землице от игрищ людских. Ветви опустили до самых дорожек, а те, белым камнем мощенные, вьются, перетекают меж пышными кустами.

Цветами пахнет.

Шипшины куст белой раскинулся, манит пчел, да только что-то ни одной не видать. И бабочек нет, и птиц не слышно.

Мертвый сад.

— Тут ждите, — велела девка, на лавку указав, которая под шипшиновым кустом примостилась. Арей и присел. Ждать так ждать, все одно раньше, чем выпустить решат, не выберешься.

Солнышко пригревало.

Тихо было.