Екатерина Лесина – Третий лишний (страница 27)

…та, златовласая, осталась в прошлом, и ничего-то в круглом красивом ее лице не было от нынешней, точнее, в нынешней не было ничего от прежнее, кроме, пожалуй, взгляда. Та, другая, мнилось Арею, глядела б точно так же, спокойно и равнодушно даже. И если вспыхивала в темных глазах искра интереса, то был это интерес барышника, каковой к новому коню приценивается.

Конем себя Арей и ощущал.

Спешился.

И кинул поводья холопу. Огляделся…

…велик двор, да все одно тесен.

Пролегла по камням красная дорожка, и бояре по обе стороны ее встали стеною. Враги? Быть может… но до чего похожи.

Плечи широки, а из-за шуб и вовсе необъятными глядятся. Высятся посохи, золотом окованные, каменьями украшенные. И выше их — лишь шапки, у кого медвежья, у кого бобровая. Волчинские, не изменяя заветам прадеда, волчьи носят и из дурного летнего меха. На ком другом смешно гляделась бы, а с ними не вяжутся, знают норов лютый и память добрую…

Стоят бояре.

Разглядывают.

Не перешептываются даже.

Только от взглядов их ворочается пламя, готовое вспыхнуть… а ненависти нет. Недоумение? Удивление? Неужто и вправду сделает то, об чем нонче утром перешептывались? И эта женитьба… разве может быть, чтобы всерьез она встала?

Нет, шуткует царица-матушка.

Арей шел.

Медленно.

И голову держал, как учили. Плечи развернул. Пусть и не лежит на них шуба отцова, да и посоха ему не досталось, но все одно, принял имя, принял чин, а значит, и себя держать надобно сообразно.

Шел и на царицу глядел.

Сидит она на стульчике резном, за которым высится золоченая громадина трона. Его-то лучшие мастера делали из дерева красного, да золотыми чеканными пластинами украшали, да вставками из кости индрик-зверя, да каменьями особыми, заговоренным…

Трон Арей чует.

Древняя магия, навроде той, которой полон был склеп.

…вернулся.

…вышел за ворота. Искал тот пустырь, а не нашел. Был тот рядом, но не давался, таился… почему?

…Елисей зато сам Арея отыскал и велел забыть. Переспрашивать, об чем забыть, нужды не было. О пустыре и склепе, о том, кто в склепе этом лежит…

— Доброго дня, боярин, — царица обратилась первой.

Ныне, в одеждах богатых, она была именно царицею. И не в одеждах дело, а во взгляде этом холодном.

Склони голову, боярин.

И прощен будешь.

А вздумаешь смуту затевать, то голову эту снимут тут, и никто-то ее не упрекнет в самовольстве. Напротив, радые будут.

— Здраве будь, царь-батюшка. — Арей поклонился до самой земли и застыл, спиной чуя чужое недовольство.

Да, не дело это, рабам бывшим пред царские очи являться.

И как дерзнул?

Обыкновенно.

— Многих лет тебе…

…желтолиц. И глаза прикрыты. Сидит не царь — статуя восковая, гниловатая. У ног его жаровня кадит. За спиною — магик бледнолицый, незнакомый встал, положил руку на плечо царское, да так, что пальцы самое шеи касаются, и силою поит дряблое тело.

Огонь знает.

От огня не скроешь немощь такую.

Да и нынешняя болезнь — ни для кого не секрет. И будь воля царская, не встал бы он ныне с перин, да и вовсе глаз бы не размыкал, лежал, маялся нутром, которое будто бы углями набито. Жарят, мучут, и ничто, никто не в силах от этое муки избавить.

Но разве дозволено царям болеть?

Нет.

Вот и позволил поднять себя. Отереть водой заговоренной, травяными отварами, которые приглушили запах тела. Обрядить в рубахи тонкие полотняные. Обвесить низками амулетов, а после и в одежу золотую заковать, которая жестка, что панцирь.

И держит.

Только и надобно, что сидеть с видом прегорделивым. А остальное уж она сама…

— …и да продлится царствие твое на годы… — сказал Арей.

Царица усмехнулась.

— Разогни шею, боярин, — сказала она и рученьку подала, небывалая милость. Не для того, чтоб разогнуться мог, но затем, чтобы поцеловал, как сие за границею водится.

Бела рученька.

Драгоценной нитью обвита.

На пальцах перстни-перстенечки сияют, переливаются радугой. И в каждом сила своя сокрыта.

— Рада, что случилось нам ныне поступить, как сие велят Правда и совесть, — голос царицы нежный над двором звучал и так, что распоследняя ворона слово каждое слышала. — И жаль лишь, что опоздали мы… уж не держи зла, боярин.

Усмехнулась уголками губ, мол, если и держишь, то при себе, сделай уж милость, и без того зла в палатах царских не счесть.

— И я рад, матушка. — Арей ручку отпустил.

А глаза ее видели, что лжет. Он и не собирался скрываться, притворяться, будто бы рад этой милости. Исполнит, что велено, но и буде…

— Вот и чудесно. Все мы ныне рады…

Насмешничает.

Вона, бояре стоят, шелохнуться не могут, не иначе как от буйной радости, от которой того и гляди лопнут.

— Не прервется древний род… отец твой верой и правдой царю служил. И ты послужишь. Готов ли ты, боярин, присягнуть своему царю и земле?

Арей преклонил колени.

И принял жертвенный клинок, который поднесли на серебряном блюде, на шелковом покрывале. Старое железо, еще из болотной руды вареное, заклято давно, но чары не истончились. И значит, на крови его заговаривали, не иначе.

Клинок скользнул по запястью.

И кровь полилась в подставленную чашу, наполнила ее до половины.

— Я… клянусь… — Слова слетали легко, даром, что ли, повторял Арей эту присягу не раз и не два, хотя и давно, когда еще мечтал стать равным. — … служить, не щадя живота своего, земле Росской…

Стал.

Камень, кровью омытый, нагрелся, засиял белым светом, и значит, была клятва сия принесена от чистого сердца.

Земле Росской… и тому, кто землю сию бережет. Царю, стало быть. А ведь про него, желтоглазого, едва живого, в клятве ни словечка.

Но разрезанное запястье Арей перехватил платком шелковым. Оно-то само затянется, однако не след нарушать обычай. И так во все глаза глядят.

И набираются спокойной лютой ненависти.